Книга: ДВА́ КОРАБЛЯ

 «Исто́рія на́шей жи́зни. Для дѣ́тей и вну́ковъ. Что́бы по́мнили»

 

Сказа́ніе о Мила́вѣ и Любоми́рѣ,
о Варва́рѣ Му́дрой и пло́тникѣ Лу́кѣ,
о Фео́гностѣ Лжецѣ́ и о то́мъ,
ка́къ и́стина побѣжда́етъ ло́жь,
а зако́нъ съ любо́вью вѣнча́ется.

И́бо пра́вда де́ржится не на слова́хъ, а на дѣла́хъ.

 

Пи́сано въ дере́внѣ Во́роновъ На́волокъ, на берегу́ Студёнаго мо́ря, при свѣ́тѣ лучи́ны и ше́лестѣ бере́сты. Передаётся и́зъ ро́да въ ро́дъ, отъ се́рдца къ се́рдцу, отъ вѣ́ры къ вѣ́рѣ. И́бо Бо́гъ — Еди́нъ, а и́стина Его́ — вѣ́чна.

ПРОЛО́ГЪ

О то́мъ, какъ старики́ сидѣ́ли у пе́чи и пра́вду мо́лвили

Въ избѣ́ на краю́ дере́вни Во́роновъ На́волокъ па́хло сушёной ры́бой и мя́той. За око́нцами вы́лъ сѣ́верный вѣ́теръ — зло́й, какъ пёсъ цѣпно́й, а внутри́, у пе́чи, сидѣ́ли дво́е старико́въ.

Мила́ва была́ ве́тха дня́ми. Ко́гда-то да́вно коса́ ея́ вила́сь чё́рной смо́лью, а бѣ́гъ бы́лъ ле́гче соколи́наго кры́ла. Ны́нѣ коса́ побѣлѣ́ла, сло́вно и́ней на сѣ́нѣ, а но́ги ны́ли пе́редъ непого́дой. Но о́чи оста́лись пре́жними — зо́ркими, какъ отцо́вскій ножъ, что всё ещё висѣ́лъ у нея́ на по́ясу.

Любоми́ръ бы́лъ ста́рше ея́ на го́дъ, но глядѣ́лся мо́ложде — мо́жетъ, отто́го, что ру́къ не поклада́лъ никогда́. Ру́ки его́, въ рубца́хъ отъ топора́ и смо́лы, лежа́ли на колѣ́няхъ, сло́вно два ста́рыхъ ко́рня. О́нъ почти́ не мо́лвилъ — за него́ говори́ла Мила́ва.

Вокру́гъ ни́хъ, на ла́вкахъ и на полу́, сидѣ́ли вну́ки. Пя́теро. Са́мый ма́лый, Алма́зъ, прижима́лъ къ груди́ деревя́нную подвѣ́ску — два корабля́, плыву́щихъ ря́домъ. Ту́ подвѣ́ску да́ла ему́ ба́бка, едва́ ми́нуло ему́ семь лѣ́тъ.

— Ба́бушка, — мо́лвила ста́ршая вну́чка, Асі́я, — а пра́вда ли, что ты зна́ла са́маго стра́шнаго человѣ́ка на свѣ́тѣ?

Мила́ва усмѣхну́лась. Въ усмѣ́шкѣ то́й бы́ло что́-то отъ ста́раго во́лка, что пережи́лъ сто́ зи́мъ и сто́ ра́зъ смотрѣ́лъ сме́рти въ глаза́.

— Пра́вда, — мо́лвила она́. — Зна́вала. И не одна́ я.

— Разскажи́! — закрича́ли дѣ́ти, и голоса́ и́хъ сплели́сь въ еди́ный кличъ, какъ ста́я пти́цъ пе́редъ бу́рей.

Мила́ва взгляну́ла на Любоми́ра. О́нъ кивну́лъ — чу́ть-чу́ть, одни́мъ то́лько подборо́дкомъ, сло́вно де́рево кива́етъ вѣ́ткой вѣ́тру.

— До́бро, — мо́лвила Мила́ва. — Слу́шайте.

Она́ помолча́ла, собира́я мы́сли въ вя́зку, какъ пря́ха собира́етъ куде́ль. Пото́мъ начала́:

— Всё начало́сь не съ меня́. Всё начало́сь задо́лго до моего́ рожде́нія. Съ проро́ковъ, кото́рымъ лю́ди переста́ли вѣ́рить. Съ кни́гъ, кото́рыя бы́ли искажены́. Съ и́стины, кото́рую схорони́ли подъ землёй, какъ кладъ, боя́сь, что она́ сожжётъ о́чи тѣ́мъ, кто дерзнётъ на неё взгляну́ть.

— А пото́мъ? — спроси́лъ Алма́зъ.

— А пото́мъ, — мо́лвила Мила́ва, — въ на́шей дере́внѣ яви́лась Варва́ра. Была́ она́ умна́. Сли́шкомъ умна́ для мі́ра сего́. Откры́ла шко́лу. И въ ту́ шко́лу пришла́ я.

— И Любоми́ръ? — спроси́ла Асі́я.

— И Любоми́ръ, — кивну́ла Мила́ва. — О́нъ пришёлъ ра́ньше. У него́ уже́ бы́ла пра́вда. А я её то́лько иска́ла, какъ и́щутъ клю́чъ въ тёмной горни́цѣ.

Любоми́ръ ти́хо примо́лвилъ:

— Мы иска́ли вмѣ́стѣ. И обрѣли́.

О́нъ доста́лъ изъ карма́на ста́рую, потёртую полови́нку деревя́нной подвѣ́ски. Втору́ю полови́нку Мила́ва носи́ла на шеѣ́. Они́ не соединя́ли и́хъ уже́ мно́го лѣ́тъ — то́лько каза́ли дѣ́тямъ, какъ свидѣ́тельство того́, что нѣ́когда бы́ли мо́лоды и вѣ́рили, что два корабля́ мо́гутъ плы́ть ря́домъ.

— Разскажи́ про ва́шу исто́рію, — попроси́лъ сре́дній вну́къ, Дау́дъ. — Про то́, какъ вы жи́ли.

Алма́зъ подня́лъ го́лову:

— Ба́бушка, а ты вѣ́руешь въ Бо́га?

Мила́ва улыбну́лась. Та́ улы́бка бы́ла похо́жа на ту́, что со́рокъ лѣ́тъ наза́дъ заста́вила Любоми́ра полюби́ть её навсегда́ — какъ весна́ заставля́етъ люби́ть зе́млю.

— Вѣ́рую, — мо́лвила она́. — Вся́къ де́нь. Вся́ку моли́тву. Вся́кій ра́зъ, какъ ви́жу, какъ со́лнце встаётъ надъ Двино́й. И́ли какъ вну́ки игра́ютъ на берегу́. И́ли какъ ста́рый Любоми́ръ чи́нитъ сѣ́ти, хотя́ могъ бы уже́ почива́ть.

Она́ взяла́ вну́ка за́ ру́ку. Ладо́нь ея́ была́ тёплая, какъ нато́пленная пе́чь.

— Бо́гъ Ми́лостивый и Ми́лосердный. Не тре́буетъ О́нъ отъ на́съ невозмо́жнаго. Тре́буетъ то́кмо: по́мни, что О́нъ Еди́нъ. И твори́ до́бро. Остально́е — отъ человѣ́къ.

— А ны́нѣ, — сказа́лъ Любоми́ръ, поднима́ясь съ ла́вки, — спа́ть. Исто́рія до́лгая. Не разсказа́ть её за оди́нъ ве́черъ.

— Но вы́ разска́жете? — спроси́ла Асі́я.

— Разска́жемъ, — отвѣ́тила Мила́ва. — За́втра. И послѣза́втра. И че́резъ го́дъ. До́коль вы слу́шаете — дото́ль мы бу́демъ мо́лвить.

Дѣ́ти разбрели́сь по ла́вкамъ, какъ пчё́лы по со́тамъ. Въ избѣ́ ста́ло ти́хо. То́лько вѣ́теръ вы́лъ за око́нцами да дрова́ треща́ли въ пе́чи.

Мила́ва и Любоми́ръ оста́лись сидѣ́ть у огня́.

— Ты по́мнишь то́т де́нь? — спроси́лъ о́нъ. — Когда́ мы впервы́е узрѣ́ли Варва́ру?

— По́мню, — сказа́ла она́. — Я боя́лась. А ты нѣ́тъ.

— Боя́лся, — усмѣхну́лся Любоми́ръ. — Про́сто не каза́лъ.

О́нъ взя́лъ ея́ морщи́нистую ру́ку въ свою́. Сидѣ́ли они́ та́к до́лго, гля́дя на ого́нь, сло́вно жда́ли, что пла́мя ска́жетъ и́мъ что́-то ва́жное.

Пото́мъ Мила́ва доста́ла изъ сундука́ ста́рую берестяну́ю кни́гу. На пе́рвой страни́цѣ бы́ло напи́сано ея́ руко́ю: «Исто́рія на́шей жи́зни. Для дѣ́тей и вну́ковъ. Что́бы по́мнили».

Она́ откры́ла кни́гу и начала́ чита́ть вслу́хъ. Не для дѣ́тей — они́ уже́ спа́ли. Для себя́. И для Любоми́ра. И для того́, что́бы пра́вда не у́мерла, когда́ у́мрутъ они́.

«Пло́тникъ Лу́ка учи́лъ на́съ: „Гво́здь, заби́тый не для себя́, де́ржитъ мі́ръ“. Я запомнила. И ны́нѣ передаю́ ва́мъ».

Она́ переверну́ла страни́цу. И продолжи́ла.

 

ЧА́СТЬ ПЕ́РВАЯ

Воро́новъ На́волокъ. Пря́лка и зна́меніе

Глава́ 1. О дѣ́вочкѣ безъ ро́ду и пле́мени

Сѣ́верная Двина́ текла́ ме́дленно, какъ вре́мя въ э́тихъ кра́яхъ. Вода́ — темна́ отъ то́рфа, холо́дна отъ ледниковъ́. По берега́мъ — со́сны, не гну́щіяся подъ вѣ́тромъ, кото́рый ду́етъ съ Бѣ́лаго мо́ря всегда́, неся́ за́пахъ со́ли и дре́вности.

Зимо́й кра́й замерза́лъ до косте́й. Снѣ́гъ — по кры́ши, во́лки — у око́лицъ, лю́ди — по изба́мъ, моля́сь, что́бы дро́въ хвати́ло. Лѣ́томъ — комары́, тума́ны и коро́ткіе дни́, когда́ на́добно успѣ́ть всё: вспаха́ть, посѣ́ять, скоси́ть, спря́тать до зимы́.

Земля́ не балова́ла. Рожь — ни́зкая, лё́нъ — то́щій, ры́ба — ме́лкая. Лю́ди — таки́е же: невысо́кіе, крѣ́пкіе, недовѣ́рчивые къ чужака́мъ, но вѣ́рные свои́мъ до сме́рти.

Дере́вни — рѣ́дко, по двѣ́-три́ избы́. Доро́гъ нѣ́тъ. Зимо́й — на на́ртахъ по льду́, лѣ́томъ — на ло́дкахъ. Свя́зь съ больши́мъ мі́ромъ — сла́бая, какъ ни́тка на разры́въ.

Го́дъ 1242-й былъ сму́тнымъ. На ю́гѣ Ру́сь лежа́ла въ руи́нахъ по́слѣ Баты́ева наше́ствія. Ха́ны Золото́й Орды́ пра́вили изъ Сара́я, собира́я да́нь, казня́ непоко́рныхъ. Но до Сѣ́вера Орда́ ещё не дотяну́лась.

Здѣ́сь вла́сть была́ при́зрачной. Воево́да въ Холмого́рахъ. Но́вгородъ по́слѣ Не́вской би́твы осла́бъ. Кня́зь ушёлъ во Влади́миръ. На Сѣ́верѣ образова́лась зы́бкая свобо́да: ни кня́жеской руки́, ни орды́нскаго баска́ка, ни церко́вной вла́сти.

Лю́ди вѣ́ровали по-сво́ему: Верили в Бога, но и къ нововведе́нцамъ прислу́шивались. И́стинная вѣ́ра бы́ла для ни́хъ чѣ́м-то далёкимъ. Но бы́ли и тѣ́, кто иска́лъ глу́бже. Кто чита́лъ кни́ги тайко́мъ. Кто задава́лъ вопро́сы. Кто по́мнилъ, что Христо́съ былъ посла́нникомъ Еди́наго Бо́га.

Таки́е лю́ди собира́лись по ноча́мъ. Чита́ли. Спо́рили. Моли́лись.

Въ дере́внѣ Во́роновъ На́волокъ, на высо́комъ бе́регу Сѣ́верной Двины́, жи́ла Мила́ва. Бы́ло ей се́мь лѣ́тъ. Оте́цъ ея́ утону́лъ въ мо́рѣ, когда́ она́ была́ совсѣ́мъ мала́. Ма́ть преста́вилась отъ лихора́дки че́резъ го́дъ. Ба́бушка Мила́на расти́ла вну́чку одну́, какъ ста́рый ду́бъ ра́ститъ молодо́й побѣ́гъ на пе́пелищѣ.

И тут ба́бушка Мила́на вдруг подняла́ па́лец к не́бу и молвила, гля́дя пря́мо сквозь страни́цу:

— «А ты, чита́тель, ду́маешь, легко́ ста́рой ба́бке одино́й дитя́ поднима́ть? Сам бы попро́бовал ка́шу вари́ть, ко́жемухи́ ла́тать да от Фео́гнота пря́таться! А вы тут кни́жки пи́шете — „дуб, пе́пелище“… Нашёлся поэ́т!»

Пото́м вздохну́ла, погрози́ла куда́-то в сто́рону (ви́димо, неви́димому сочини́телю) и доба́вила:

— «А ты, пи́сарь, не обижа́йся. Я тебя́ то́же люблю́. И́сторию на́шу пра́вильно записа́л — не совра́л. За э́то тебе́ от меня́ земно́й покло́н. Но в сле́дующий раз, как бу́дешь меня́ с ду́бом равня́ть, сперва́ у ду́ба спроси́, не оби́дно ли ему́».

И, усмехну́вшись, продолжа́ла:

— «А тепе́рь да́льше чита́й, чего́ засты́л. И́стория до́лгая, а пе́чь остыва́ет».

Мила́ва бѣ́гала въ подши́тыхъ отцо́мъ сапога́хъ, носи́ла за по́ясомъ его́ ножъ — вели́кій, не по рукѣ́ — и мечта́ла уплы́ть съ офе́нями за три́ моря́. Шра́ма-мо́лніи у нея́ не́ было. Обы́чное дитя́. Обы́чная дере́вня.

Но одна́жды въ Во́роновъ На́волокъ пришла́ бѣда́. Не въ о́бразѣ колдуна́ съ горя́щими перста́ми. Въ о́бразѣ человѣ́ка съ гла́дкою рѣ́чью и пра́вильными слова́ми — а они́, какъ извѣ́стно, ра́нятъ бо́льше желѣ́за.

Глава́ 2. Че́тверо у про́руби

У Мила́вы бы́ло три́ по́други.

Заба́ва — дочь обѣднѣ́вшаго боя́рскаго сы́на. Умѣ́ла чита́ть и перепи́сывала кни́ги для мѣ́стнаго дья́ка. Носи́ла очки́ изъ боло́тнаго стекла́ — еди́нственныя на всю́ дере́вню. Была́ она́ кни́жнымъ че́рвемъ и со́вѣстью отря́да.

Бря́на — дочь варя́жскаго купца́. Свѣтловоло́сая, счита́ла быстрѣ́е вся́каго взросла́го. Носи́ла съ собо́ю миниатю́рныя вѣ́сы — да́ръ отца́. Никогда́ не ошиба́лась. Была́ она́ практи́чнѣе са́мой практи́чности.

Ра́да — пріе́мная дочь мона́ха изъ Никола́евскаго монастыря́. Тёмненькая, ти́хая, съ огро́мныма о́чима, какъ у ночно́й пти́цы. Гова́ривала иногда́ стра́нное — «не ходи́ въ лѣ́съ, тамъ звѣ́рь бу́детъ» — и звѣ́рь выходи́лъ. Дереве́нскіе ея́ поба́ивались. Мила́ва защища́ла.

Ихъ дру́гъ — Любоми́ръ. Сы́нъ булга́рскаго купца́, приня́вшаго правосла́віе, но въ душѣ́ оста́вшагося вѣ́рнымъ единобо́жію. Са́мъ Любоми́ръ моли́лся по-сво́ему — пять ра́зъ на́ день, на восто́къ, какъ научи́ла его́ ма́ть. Дереве́нскіе зва́ли его́ «моля́щійся какъ Ису́съ». Мила́ва зва́ла дру́гомъ.

Глава́ 3. Шко́ла Варва́ры

Въ про́шломъ году́ въ дере́вню сосла́ли боя́рыню Варва́ру. Была́ она́ учёна — зна́ла латы́нь, гре́ческій, ариѳме́тику и та́йны звёзднаго не́ба. Въ Москвѣ́ обвини́ли её въ «е́реси» и отпра́вили на сѣ́веръ, пода́ле отъ столи́цы, какъ го́рькую тра́ву выбра́сываютъ изъ огоро́да.

Варва́ра откры́ла шко́лу для дѣте́й. Учи́ла чита́ть, писа́ть, счита́ть. Гова́ривала: «Кто умѣ́етъ счита́ть — того́ не обма́нутъ на я́рмаркѣ. Кто умѣ́етъ чита́ть — того́ не обма́нутъ въ судѣ́. Кто зна́етъ звѣ́зды — то́тъ найдётъ доро́гу домо́й».

Она́ откры́ла шко́лу въ дере́внѣ Во́роновъ На́волокъ. Не спрося́сь попа́. Не заплати́въ воево́дѣ. Про́сто — взяла́ и откры́ла.

И дѣ́ти потяну́лись.

Потому́ что въ ка́ждомъ ребёнкѣ живётъ жа́жда знать. Потому́ что гра́мота — э́то клю́чъ. Потому́ что соблюда́ть тради́ціи легко́, а ду́мать самому́ — тру́дно, но сла́дко.

И потому́ что на Сѣ́верѣ, на краю́ земли́, за ты́сячу вёрстъ отъ Орды́ и Москвы́, ещё мо́жно бы́ло дыша́ть свобо́дно.

Мѣ́стный по́пъ былъ недово́ленъ, но воево́да разрѣши́лъ — гра́мотные лю́ди ну́жны для торго́вли и слу́жбы.

Мила́ва люби́ла шко́лу. Любоми́ръ — то́же. Варва́ра никогда́ не вопроша́ла, какъ о́нъ мо́лится. Е́й ва́жно бы́ло, что о́нъ че́стенъ и до́бръ — а доброта́, какъ извѣ́стно, не зна́етъ языка́ и не гля́дитъ на обы́чай.

Глава 4. О пришествіи Феогноста

Въ началѣ о́сени въ дере́вню пріѣ́халъ человѣ́къ по и́мени Фео́гностъ. Называ́лъ себя́ «защи́тникомъ и́стинной вѣ́ры». Говори́лъ гла́дко, убѣди́тельно, какъ торго́вецъ на я́рмаркѣ, что продаётъ лѣ́вый това́ръ подъ ви́домъ дорого́го — съ ви́ду шёлкъ, а внутри́ гниль.

Съ ни́мъ бы́лъ пло́тникъ Лу́ка — молчали́вый, съ мозо́листыми рука́ми, изъ кото́рыхъ ка́ждая мозо́ль бы́ла честнѣ́е ино́го сло́ва. Лу́ка стро́илъ корабли́. О поли́тикѣ не гова́ривалъ. Фео́гностъ бы́лъ его́ «покрови́телемъ» — по́могъ вы́браться изъ долго́вой я́мы, и ны́нѣ Лу́ка бы́лъ у него́ въ услуже́ніи, какъ пёсъ на при́вязи.

Фео́гностъ бы́стро нашёлъ о́бщій язы́къ съ по́помъ и мѣ́стными бога́тыми мужика́ми. О́нъ говори́лъ и́мъ то, что они́ хотѣ́ли слы́шать: «Варва́ра — ерети́чка. Она́ у́читъ дѣте́й злу́. Она́ дру́житъ съ иновѣ́рцами — съ э́тимъ булга́риномъ Любоми́ромъ».

По́пъ подтвержда́лъ. Бога́тые мужики́ кива́ли, какъ болва́нчики, и́бо ле́гче кива́ть, чѣ́мъ ду́мать.

Глава 5. Какъ Феогностъ наводилъ порядокъ

Фео́гностъ не убива́лъ са́мъ. У него́ не́ бы́ло вла́сти — бы́ла вла́сть у тѣ́хъ, кто за ни́мъ стоя́лъ. У него́ бы́ло сло́во и зако́нъ. А сло́во, какъ извѣ́стно, мо́жетъ бы́ть острѣ́е меча́.

О́нъ на́чалъ съ ма́лаго. Спе́рва доби́лся, что́бы Варва́рѣ запрети́ли у́чить «латы́ни и звёздамъ». Пото́мъ — что́бы въ шко́лу не пуска́ли дѣте́й «иновѣ́рцевъ». Пото́мъ — что́бы Варва́ру вызыва́ли на допро́сы въ съѣ́зжую и́збу.

Вся́кій ра́зъ о́нъ дѣ́йствовалъ че́резъ воево́ду, че́резъ попа́, че́резъ доно́сы. Не повыша́лъ го́лоса. Говори́лъ споко́йно: «Я безпоко́юсь о ду́шахъ дѣте́й. Мы до́лжны защити́ть и́хъ».

Заба́ва, кото́рая умѣ́ла чита́ть, одна́жды тайко́мъ прочита́ла оди́нъ изъ доно́совъ Фео́гноста. Та́мъ бы́ло пи́сано: «Варва́ра у́читъ дѣте́й не почита́ть вла́сти. Она́ говори́тъ, что ка́ждый мо́жетъ ду́мать са́мъ. Э́то опа́снѣе вся́кой е́реси».

Бря́на спроси́ла: «А что здѣ́сь непра́вда? Развѣ́ ду́мать самому́ — не по́лезно?»

Заба́ва не отвѣ́тила. Она́ уже́ поняла́, что Фео́гностъ бои́тся не крити́ки. О́нъ бои́тся у́мныхъ люде́й. И́бо у́мный ви́дитъ ло́жь, какъ орёлъ ви́дитъ мы́шь въ по́лѣ.

Глава 6. Раско́лъ

Фео́гностъ не заставля́лъ люде́й вѣ́рить ему́ си́лой. О́нъ дѣ́лалъ та́къ, что́бы они́ са́ми отвора́чивались отъ Варва́ры — какъ подсо́лнухи отвора́чиваются отъ ту́чи.

О́нъ говори́лъ мужика́мъ: «Варва́ра у́читъ ва́шихъ дочере́й гра́мотѣ. А зачѣ́мъ дѣ́вкѣ гра́мота? То́лько блуди́ть нау́чится».

Жёнамъ: «Варва́ра не хо́дитъ въ це́рковь. Она́ колду́нья. Отъ нея́ дѣ́ти болѣ́ютъ».

Дѣтя́мъ: «Любоми́ръ — пога́ный. О́нъ мо́лится не та́къ, какъ мы. Не дружи́те съ ни́мъ, не то Бо́гъ нака́жетъ».

Са́мые сла́бые повѣ́рили. Са́мые трусли́вые — устра́шились. Са́мые жа́дные — обра́довались: Фео́гностъ обѣща́лъ и́мъ мѣста́ въ но́вой «церко́вной упра́вѣ», е́сли бу́дутъ помога́ть.

Че́резъ мѣ́сяцъ у Варва́ры оста́лось то́кмо пя́теро ученико́въ: Мила́ва, Заба́ва, Бря́на, Ра́да и Любоми́ръ. Остальны́хъ роди́тели забра́ли, какъ забира́ютъ дѣте́й изъ чумно́й и́збы.

Глава 7. Первая потеря

Фео́гностъ доби́лся, что́бы Любоми́ра исключи́ли изъ шко́лы. Форма́льно — «за отка́зъ посѣща́ть церко́вную слу́жбу».

Любоми́ръ не спо́рилъ. О́нъ сказа́лъ Мила́вѣ: «О́нъ хо́четъ, что́бы мы устра́шились. Что́бы разбѣжа́лись. То́гда о́нъ побѣди́тъ».

«А мы не разбѣжи́мся?» — спроси́ла Мила́ва.

«Я не разбѣгу́сь, — отвѣ́тилъ Любоми́ръ. — Я бу́ду учи́ться у Варва́ры та́йно. По ноча́мъ. А ты?»

«И я».

Они́ договори́лись встрѣча́ться въ ста́рой ку́зницѣ на краю́ дере́вни — мѣ́стѣ, гдѣ да́же вѣ́теръ не лю́билъ гуля́ть. Варва́ра прихо́дила туда́ по ноча́мъ и учи́ла и́хъ да́льше — чита́ть, счита́ть, мы́слить.

Фео́гностъ вѣ́далъ объ э́томъ. У него́ бы́ли вездѣ́ у́ши — какъ у лѣ́шаго въ лѣ́су. Но о́нъ не спѣши́лъ. О́нъ жда́лъ, когда́ они́ са́ми ошибу́тся.

Глава 8. Нападе́ніе

Одна́жды но́чью, когда́ Варва́ра и дѣ́ти сидѣ́ли въ ку́зницѣ, пришли́ лю́ди. Пя́теро мужико́въ, кото́рыхъ Фео́гностъ назна́чилъ «церко́вными стра́жами». У ни́хъ бы́ли дуби́ны и верёвки.

«Варва́ра!» — кри́кнулъ ста́ршій. — «Ты у́чишь дѣте́й безъ благослове́нія попа́! Ты ерети́чка! Мы ведёмъ тебя́ къ воево́дѣ!»

Варва́ра не сопротивля́лась. Она́ сказа́ла дѣтя́мъ: «Не бо́йтесь. Э́то ещё не коне́цъ».

Лю́ди скрути́ли ей ру́ки и увели́. Дѣ́ти оста́лись одни́ въ темнотѣ́, какъ зе́рна безъ ме́льника.

Мила́ва хотѣ́ла бѣжа́ть за не́й, но Любоми́ръ схвати́лъ её за́ ру́ку: «Нельзя́. Они́ жду́тъ. Е́сли мы побѣжи́мъ сейча́съ — схва́тятъ и на́съ. То́гда Варва́рѣ никто́ не по́можетъ».

Заба́ва сказа́ла: «На́добно написа́ть письмо́ воево́дѣ. Я умѣ́ю скла́дно писа́ть. Ска́жемъ, что доно́съ ло́жный».

Бря́на: «На́добно по́мочь. У меня́ есть де́ньги. Я копи́ла на но́выя вѣ́сы. Но Варва́ра доро́же».

Ра́да прошепта́ла: «Я ви́дѣла. Варва́ра вернётся. Но не ско́ро».

Мила́ва сжа́ла отцо́вскій ножъ. Впервы́е за се́мь лѣ́тъ она́ поняла́, что есть настоя́щій вра́гъ. Не чудо́вище изъ ска́зокъ. А человѣ́къ, кото́рый улыба́ется, говори́тъ пра́вильныя слова́ и крадётъ твою́ свобо́ду по кусо́чкамъ — какъ мы́шь крадётъ сы́ръ по крупи́цѣ.

Глава 9. Судъ

Воево́да не хотѣ́лъ разбира́ться. Ему́ бы́ло про́ще повѣ́рить Фео́гносту, чѣ́мъ спо́рить — и́бо пра́вда тре́буетъ труда́, а ло́жь прихо́дитъ сама́. Варва́ру приговори́ли къ ссы́лкѣ въ Солове́цкій монасты́рь — на три́ го́да.

На проща́нье Варва́ра сказа́ла дѣтя́мъ: «Продолжа́йте учи́ться. Безъ меня́. Кни́ги оста́лись у ба́бушки Мила́ны. Чита́йте и́хъ. Ду́майте. Не вѣ́рьте тѣ́мъ, кто говори́тъ, что ду́мать — грѣ́хъ. Фео́гностъ бои́тся не Бо́га. О́нъ бои́тся у́мныхъ люде́й. Бу́дьте у́мными».

Лу́ка, пло́тникъ, стоя́лъ въ сторонѣ́. О́нъ не по́могъ Варва́рѣ. Не мо́гъ. Фео́гностъ держа́лъ его́ зало́жникомъ — угрожа́лъ семье́. Лу́ка опусти́лъ о́чи и молча́лъ, какъ де́рево мо́лчитъ, когда́ его́ ру́бятъ.

Мила́ва не вини́ла его́. Она́ вини́ла себя́. За то́, что не смогла́ защити́ть.

Финалъ. Зима́ въ Воро́новомъ На́волокѣ

Варва́ру увезли́ въ са́няхъ. Снѣ́гъ па́далъ кру́пными хло́пьями, сло́вно са́мъ Небе́сный Плака́льщикъ рва́лъ свою́ ри́зу. Дѣ́ти стоя́ли на око́лицѣ, поку́да са́ни не скры́лись за поворо́томъ — какъ кора́бль скрыва́ется за горизо́нтомъ, унося́ съ собо́ю наде́жду.

Фео́гностъ оста́лся въ дере́внѣ. О́нъ не ста́лъ пресле́довать дѣте́й — зачѣ́мъ? О́нъ доби́лся своего́: шко́ла закры́та, учи́тельница со́слана, Любоми́ръ отлучёнъ отъ уче́нья.

Ны́нѣ о́нъ бу́детъ стро́ить здѣ́сь свою́ «чи́стую вѣ́ру». Безъ гра́моты. Безъ сомнѣ́ній. Безъ вопро́совъ.

Мила́ва верну́лась въ и́збу ба́бушки. Доста́ла изъ сундука́ кни́гу — ту́, что оста́вила Варва́ра. На пе́рвой страни́цѣ бы́ло пи́сано: «И́стина не то́кмо въ кни́гѣ. И́стина и въ то́мъ, какъ ты живёшь».

Она́ положи́ла кни́гу ря́домъ съ отцо́вскимъ ножо́мъ и сказа́ла Любоми́ру (кото́рый пришёлъ тайко́мъ че́резъ за́дній дво́ръ, какъ тѣ́нь): «Учи́ меня да́льше. Твое́й вѣ́рѣ. Которая не бои́тся си́льныхъ мі́ра сего́».

Любоми́ръ кивну́лъ. Доста́лъ ма́ленькій Кора́нъ на ара́бскомъ — еди́ное, что оста́лось отъ ма́тери, какъ еди́ная и́скра отъ поту́хшаго костра́. «Начнёмъ съ ма́лаго. Со сло́въ „Бисмилла́хъ“ — во и́мя Алла́ха, Ми́лостиваго, Ми́лосерднаго. Сего́ дово́льно, что́бы по́мнить: Бо́гъ Еди́нъ».

За око́нцемъ вы́лъ вѣ́теръ. Въ избѣ́ бы́ло тепло́. Мила́ва учи́ла ара́бскія бу́квы — изо́гнутыя, какъ кры́лья ча́екъ, а Фео́гностъ въ сосѣ́дней избѣ́ пи́салъ но́вый доно́съ — на ба́бушку Мила́ну, кото́рая «укрыва́етъ еретико́въ».

Борьба́ то́кмо начина́лась.

ЧА́СТЬ ТРЕ́ТІЯ

Солове́цкое учи́лище. Весна́ — О́сень 1243 го́да

Глава 17. Учи́лище на краю́ земли́

По́слѣ ссы́лки Варва́ру не заточи́ли въ темни́цу. Фео́гностъ доби́лся для нея́ ино́го — назна́ченія смотри́тельницей Солове́цкаго учи́лища. По ви́ду — повыше́ніе, по су́ти — ссы́лка подъ надзо́ръ, какъ во́лка сажа́ютъ въ заго́нъ и говоря́тъ: «Ты пасту́хъ».

Солове́цкое учи́лище находи́лось на о́стровѣ посреди́ Бѣ́лаго мо́ря. Туда́ отправля́ли дѣте́й изъ опа́льныхъ семе́й, сиро́тъ и «тру́дныхъ подро́стковъ» — тѣ́хъ, кто задава́лъ ли́шніе вопро́сы. Учи́ли и́хъ гра́мотѣ, зако́ну Бо́жію и ремёсламъ. За стѣ́нами учи́лища — ледяна́я вода́ и монасты́рскіе стра́жники. Побѣ́гъ не возмо́женъ, какъ изъ моги́лы.

Варва́ра согласи́лась. И́бо то́ бы́ла ея́ еди́ная возмо́жность продолжа́ть учи́ть дѣте́й — какъ сѣ́мя прораста́етъ сквозь ка́менную доро́гу.

Фео́гностъ разрѣши́лъ взя́ть съ собо́ю Мила́ву, Заба́ву, Бря́ну, Ра́ду и Любоми́ра. О́нъ не боя́лся и́хъ побѣ́га — съ о́строва не сбѣжи́шь. О́нъ не боя́лся и́хъ уче́нья — са́мъ назна́чилъ учителе́й «пра́вильной вѣ́ры». О́нъ бы́лъ увѣ́ренъ, что слома́етъ и́хъ за го́дъ-два.

Но о́нъ ошибался. И́бо пра́вду слома́ть нельзя́ — она́ гнётся, но не лома́ется, какъ молодо́й ду́бъ подъ вѣ́тромъ.

Глава 18. Та́йна Фео́гноста

Въ Солове́цкомъ учи́лищѣ Варва́ра бы́стро поняла́: Фео́гностъ — не про́сто хи́трый поли́тикъ. Нѣ́что ино́е. Одна́жды Ра́да, кото́рая ви́дѣла бо́льше други́хъ, сказа́ла Варва́рѣ: «У него́ въ ке́льѣ есть та́йная ко́мната. Та́мъ сви́тки на незнако́момъ языкѣ́. И стра́нный свѣти́льникъ съ се́мью вѣ́твями. Я ви́дѣла его́ во снѣ́».

Варва́ра поняла́: Фео́гностъ не про́сто испо́льзуетъ іудаи́змъ какъ инструме́нтъ. О́нъ вѣ́ритъ въ него́. Но вѣ́ра его́ — искажённая, зла́я, какъ криво́е зе́ркало. О́нъ взя́лъ изъ То́ры то́кмо то́, что служи́ло его́ вла́сти: зако́нъ безъ милосе́рдія, и́збранность безъ отвѣ́тственности, наказа́ніе безъ проще́нія.

«О́нъ вы́рвалъ изъ свяще́нныхъ кни́гъ ду́шу и оста́вилъ то́кмо желѣ́зо, — сказа́ла Варва́ра. — Настоя́щіе учёные лю́ди чту́тъ Зако́нъ, но не убива́ютъ за суббо́ту. Фео́гностъ — вы́родокъ».

Любоми́ръ примо́лвилъ: «Въ Исла́мѣ мы почита́емъ проро́ковъ — Му́су (Моисе́я), И́су (Іису́са). Мы вѣ́руемъ, что они́ приноси́ли и́стину. Но лю́ди искази́ли её. Фео́гностъ — оди́нъ изъ искази́телей. О́нъ не свято́й, о́нъ — фарао́нъ».

Глава 19. Уче́бный го́дъ

Учи́лище бы́ло устро́ено какъ четы́ре до́ма — по числу́ сторо́нъ свѣ́та. Дѣ́ти жи́ли въ ке́льяхъ, учи́лись въ о́бщемъ за́лѣ, рабо́тали въ ма́стерскихъ.

Мила́ва по́пала въ до́мъ «Сѣ́веръ» — для са́мыхъ упря́мыхъ. Та́мъ учи́ли выжива́ть въ ледяно́й пусты́нѣ: ста́вить капка́ны, разводи́ть ого́нь въ снѣгу́, чита́ть слѣ́ды.

Любоми́ръ — въ до́мъ «Восто́къ» — для иноро́дцевъ. Та́мъ преподава́ли ру́сскій язы́къ и «пра́вильную вѣ́ру». Любоми́ръ та́йно учи́лъ други́хъ дѣте́й ара́бской гра́мотѣ, пря́ча письмена́ подъ ви́домъ упражне́ній по чистописа́нію.

Заба́ва — въ до́мъ «Ю́гъ» — для кни́жниковъ. Она́ проводи́ла дни́ въ библиоте́кѣ, перепи́сывая дре́вніе манускри́пты. Та́мъ она́ нашла́ ко́пію То́ры, Псалти́рь и нѣ́сколько страни́цъ изъ Ева́нгелія на гре́ческомъ.

Бря́на — въ до́мъ «За́падъ» — для реме́сленниковъ. Она́ учи́лась счита́ть запа́сы, вести́ прихо́дно-расхо́дныя кни́ги и торгова́ться съ купца́ми, кото́рые ра́зъ въ мѣ́сяцъ привози́ли припа́сы.

Ра́да — въ до́мъ «Це́нтръ» — для «осо́бенныхъ». Та́мъ держа́ли дѣте́й съ видѣ́ніями. И́хъ не учи́ли, а наблюда́ли, какъ опа́сный звѣ́рь въ клѣ́ткѣ. Ра́да бы́стро поняла́, что её не ле́чатъ, а изуча́ютъ.

Глава 20. Та́йные уро́ки

По ноча́мъ дѣ́ти собира́лись въ ста́рой пека́рнѣ — еди́нственномъ мѣ́стѣ, гдѣ не́ бы́ло стра́жниковъ. Варва́ра прихо́дила туда́ че́резъ подзе́мный хо́дъ, кото́рый обнаружи́ла въ пе́рвую недѣ́лю.

Она́ учи́ла и́хъ сравнива́ть свяще́нныя кни́ги: То́ру, Ева́нгеліе, Кора́нъ. Да́бы поня́ть, гдѣ́ о́бщее, а гдѣ́ искаже́ніе.

«Всѣ э́ти кни́ги говоря́тъ, что Бо́гъ Еди́нъ, — объясня́ла Варва́ра. — Что на́добно корми́ть голо́днаго и защища́ть сла́баго. Что убі́йство — грѣ́хъ. А пото́мъ пришли́ лю́ди вро́дѣ Фео́гноста и приба́вили: „Но не всѣ́хъ. То́кмо свои́хъ“. И э́то ло́жь».

Заба́ва, кото́рая лу́чше всѣ́хъ зна́ла гре́ческій, нашла́ въ библиоте́кѣ дре́вній спи́сокъ Ева́нгелія — то́тъ, что бы́лъ напи́санъ до того́, какъ его́ отредакти́ровали на це́рковныхъ собо́рахъ. Та́мъ не́ бы́ло сло́въ о боже́ственности И́сы. Та́мъ бы́лъ про́сто разска́зъ о проро́кѣ, кото́рый учи́лъ любви́ и бы́лъ вознесёнъ Бо́гомъ.

«Во́тъ оно́, — прошепта́ла Заба́ва, — и́стинное уче́ніе. Его́ спря́тали, и́бо оно́ не дава́ло вла́сти попа́мъ и царя́мъ».

Любоми́ръ кивну́лъ: «Въ Коранѣ́ то же са́мое. Алла́хъ говори́тъ: „Мы отпра́вили И́су, сы́на Марья́мъ, съ подтвержде́ніемъ того́, что́бы́ло до него́ изъ То́ры. И дарова́ли ему́ Ева́нгеліе, въ кото́ромъ руководи́тельство и свѣ́тъ“ (Су́ра 5, 46). Но пото́мъ лю́ди измѣни́ли кни́ги. А Кора́нъ сохрани́лся таки́мъ, какъ бы́лъ ниспо́сланъ».

Мила́ва слу́шала и впервы́е понима́ла: всѣ э́ти спо́ры о вѣ́рѣ — не о Бо́гѣ. Они́ о вла́сти. Бо́гъ Еди́нъ. А толкова́телей — ты́сячи. И вся́къ тя́нетъ одѣя́ло на себя́.

Глава 21. Какъ Феогностъ внедрялъ своихъ

Фео́гностъ не мо́гъ ли́чно надзира́ть за учи́лищемъ — о́нъ бы́лъ за́нятъ въ дере́внѣ. Но о́нъ присла́лъ свои́хъ люде́й: трои́хъ наста́вниковъ, кото́рые слѣди́ли за дѣтьми́ и доноси́ли обо всёмъ подозри́тельномъ.

Гла́внымъ бы́лъ Игна́тій — бы́вшій по́пъ, кото́рый перешёлъ въ іудаи́змъ ра́ди вы́годы. Носи́лъ дли́нныя пе́йсы и моли́лся на иври́тѣ, но не понима́лъ ни сло́ва. Фео́гностъ научи́лъ его́ нѣ́сколькимъ фра́замъ — для ви́ду.

Игна́тій пыта́лся обрати́ть дѣте́й въ свою́ ве́рсію — жёсткую и вои́нственную. О́нъ говори́лъ, что христіа́не — идолопокло́нники, мусульма́не — лжепроро́ки, а настоя́щіе и́збранные — то́кмо тѣ́, кто слѣ́дуетъ «зако́ну Моисе́я въ толкова́ніи Фео́гноста».

Мила́ва одна́жды спроси́ла его́: «А что са́мъ Моисе́й говори́лъ о любви́ къ бли́жнему?»

Игна́тій сби́лся: «Э́то... э́то нева́жно. Ва́женъ Зако́нъ. А любо́вь — для сла́быхъ».

«Тогда́ ты не зна́ешь Моисе́я», — сказа́ла Мила́ва.

Игна́тій побѣлѣ́лъ отъ зло́сти, но промолча́лъ. Запи́салъ слова́ Мила́вы въ доно́съ и отпра́вилъ Фео́гносту.

Глава 22. Испыта́ніе

Фео́гностъ отвѣ́тилъ че́резъ мѣ́сяцъ. О́нъ пріѣ́халъ на о́стровъ ли́чно. Собра́лъ всѣ́хъ дѣте́й въ гла́вномъ за́лѣ и сказа́лъ:

«Я слы́шалъ, нѣ́которые изъ ва́съ сомнѣва́ются въ и́стинной вѣ́рѣ. Э́то до́бро. Сомнѣ́ніе — нача́ло му́дрости. Я даю́ вамъ испыта́ніе. Че́резъ три́ мѣ́сяца я пріѣ́ду сно́ва. Къ тому́ вре́мени ка́ждый изъ ва́съ до́лженъ бу́детъ избра́ть: оста́ться въ учи́лищѣ и при́нять на́шу вѣ́ру — и́ли уйти́. Но уйти́ мо́жно то́кмо одни́мъ спо́собомъ — че́резъ Бѣ́лое мо́ре. А зимо́ю э́то сме́рть».

О́нъ улыбну́лся. Улы́бка бы́ла холо́дной, какъ лёдъ за око́нцемъ.

«Выбира́йте му́дро».

По́слѣ его́ отъѣ́зда дѣ́ти собра́лись въ пека́рнѣ. Варва́ра сказа́ла: «О́нъ хо́четъ, что́бы вы устра́шились. Не бо́йтесь. Мы найдёмъ вы́ходъ».

«Како́й вы́ходъ?» — спроси́ла Бря́на. — «На́съ окружа́ютъ стра́жники. Вокругъ вода́. Зимо́ю — лёдъ. Мы не смо́жемъ уйти́ до весны́».

«Мы не бу́демъ уходи́ть, — сказа́ла Мила́ва. — Мы оста́немся. Но не при́мемъ его́ вѣ́ру. Бу́демъ учи́ться та́йно. И когда́ о́нъ пріѣ́детъ — мы пока́жемъ ему́, что его́ вла́сть не безконе́чна».

Любоми́ръ примо́лвилъ: «Въ Исла́мѣ есть поня́тіе „такія́“ — скрыва́ть свою́ вѣ́ру, е́сли тебѣ́ гро́зитъ сме́рть. Алла́хъ не тре́буетъ отъ на́съ самоубі́йства. Мы мо́жемъ внѣ́шне соблюда́ть его́ пра́вила, но внутри́ храни́ть и́стину».

Заба́ва кивну́ла: «Я напишу́ всё, что мы узна́ли. Спря́чу въ тайникѣ́. Е́сли на́съ убью́тъ — пра́вда оста́нется».

Глава 23. Зи́мнее стоя́ніе

Три́ мѣ́сяца тяну́лись ме́дленно, какъ ка́пля дёгтя. Игна́тій у́силилъ давле́ніе: заставля́лъ дѣте́й приходи́ть на суббо́тнія слу́жбы, чита́ть То́ру на иври́тѣ (кото́раго они́ не понима́ли), отрека́ться отъ Христа́ и проро́ка Муха́ммада (да благослови́тъ его́ Алла́хъ и привѣ́тствуетъ).

Мила́ва внѣ́шне подчиня́лась, но внутри́ сжима́ла кулаки́. Ка́ждую ночь она́ приходи́ла къ Любоми́ру, и они́ вмѣ́стѣ чита́ли Кора́нъ — ти́хо, что́бы не услы́шали стра́жники.

Одна́жды она́ спроси́ла: «Отчего́ ты не бои́шься?»

«Бою́сь, — отвѣ́тилъ Любоми́ръ. — Но я по́мню, что Алла́хъ обѣща́лъ: „Вои́стину, по́слѣ тя́гости наступа́етъ облегче́ніе“ (Су́ра 94, 5). Сі́е обѣща́ніе. Оно́ сильнѣ́е стра́ха».

Мила́ва заду́малась. Никогда́ не слы́шала она́ таки́хъ сло́въ отъ христіа́нскихъ попо́въ. Тѣ́ обѣща́ли рай, е́сли бу́дешь слу́шаться. И адъ, е́сли ослу́шаешься. А Любоми́ръ говори́лъ о Бо́гѣ справедли́вомъ и ми́лостивомъ. Не тира́нѣ, не надсмо́трщикѣ — Творцѣ́.

«Научи́ меня́ всему́, — сказа́ла Мила́ва. — Что ты зна́ешь. Я хочу́ уразумѣ́ть».

Любоми́ръ доста́лъ ма́ленькій Кора́нъ — еди́ное, что оста́лось отъ ма́тери. «Начнёмъ съ нача́ла. Съ и́менемъ Алла́ха, Ми́лостиваго, Ми́лосерднаго»…

Глава 24. Приѣ́здъ Фео́гноста

Фео́гностъ пріѣ́халъ въ пе́рвыхъ чи́слахъ ма́рта. Лёдъ ещё стоя́лъ, но уже́ треща́лъ, какъ ста́рая кость. Доро́га бы́ла опа́сною — но о́нъ хотѣ́лъ увидѣ́ть результа́тъ.

О́нъ собра́лъ дѣте́й въ гла́вномъ за́лѣ. Варва́ра стоя́ла въ сторонѣ́ — безъ пра́ва го́лоса.

«Ита́къ, — сказа́лъ Фео́гностъ. — Вы сдѣ́лали вы́боръ?»

Пе́рвою вста́ла Заба́ва. «Я не приму́ твою́ вѣ́ру. Твоя́ вѣ́ра — ло́жь. Ты взя́лъ свяще́нныя кни́ги и вы́рвалъ изъ ни́хъ всё, что говори́тъ о любви́ и милосе́рдіи. Тво́й Бо́гъ — не Бо́гъ Моисе́я. Тво́й Бо́гъ — твоё со́бственное чре́во».

Фео́гностъ поблѣднѣ́лъ. «Ты... ты отвѣ́тишь за сі́е».

«Отвѣ́чу, — сказа́ла Заба́ва. — Пе́редъ настоя́щимъ Бо́гомъ. А не пе́редъ тобо́ю».

Вста́ла Бря́на. «Я то́же не приму́. Ты обма́нываешь люде́й счётомъ. Я умѣ́ю счита́ть. Ви́жу, какъ ты даёшь подъ проце́нты. Ты не пра́ведникъ, ты росто́вщикъ».

Ра́да не вста́ла. Сидѣ́ла съ закры́тыма о́чима и молча́ла.

Фео́гностъ засмѣя́лся, но смѣ́хъ бы́лъ не́рвнымъ. Поверну́лся къ Мила́вѣ и Любоми́ру: «А э́ти дво́е? Молча́тъ. Ви́дать, са́мые у́мные».

Мила́ва вста́ла. «Мы не молчи́мъ. Мы мы́слимъ. И мы избра́ли. Не принима́емъ твою́ вѣ́ру. Но не уйдёмъ че́резъ лёдъ. Оста́немся здѣ́сь. Бу́демъ учи́ть други́хъ. А ты мо́жешь на́съ уби́ть — но пра́вда оста́нется».

Любоми́ръ вста́лъ ря́домъ съ не́ю. «Я мусульма́нинъ. И не скро́ю сего́ бо́льше. Мо́й Бо́гъ — Алла́хъ, Ми́лостивый и Ми́лосердный. То́тъ, кто созда́лъ небеса́ и зе́млю. И О́нъ не нужда́ется въ твое́й синаго́гѣ, твоёмъ зако́нѣ и твои́хъ доно́сахъ».

Фео́гностъ закрича́лъ. Позва́лъ стра́жниковъ. Но никто́ не вошёлъ. И́бо въ дверя́хъ стоя́ли крестья́не — тѣ́ са́мые, кото́рыхъ о́нъ закабали́лъ. Пришли́ на ло́дкахъ по та́ющему льду́. Вёлъ и́хъ кузне́цъ Пахо́мъ.

«Фео́гностъ, — сказа́лъ Пахо́мъ. — Твоя́ вла́сть ко́нчилась. Въ Москвѣ́ узна́ли о твои́хъ доно́сахъ. Тебя́ вызыва́ютъ на су́дъ. А твою́ синаго́гу приказа́ли закры́ть».

Фео́гностъ побѣлѣ́лъ, какъ полотно́. Попыта́лся бѣжа́ть че́резъ чёрный хо́дъ, но споткну́лся и упа́лъ. Вста́лъ. И вдру́гъ заговори́лъ на иври́тѣ — бы́стро, испу́ганно, какъ дитя́, кото́рое мо́лится о поща́де.

אֱלֹהֵי אַבְרָהָם, אֱלֹהֵי יִצְחָק וְאֱלֹהֵי יַעֲקֹב, סְלַח לִי כִּי חָטָאתִי.

Никто́ не по́нялъ его́ сло́въ. Кро́мѣ Варва́ры.

«О́нъ про́ситъ проще́нія у своего́ Бо́га, — сказа́ла она́. — Но не у люде́й. И́бо не умѣ́етъ».

Финалъ. Коне́цъ синаго́ги

Фео́гноста увезли́ въ Москву́. Синаго́гу переда́ли друго́му равви́ну. Шко́лу Варва́ры не возстанови́ли — воево́да рѣши́лъ, что «у́мныхъ дѣте́й» не на́добно мно́го.

Но дѣ́ти продолжа́ли учи́ться. Въ избѣ́ ба́бушки Мила́ны. По ноча́мъ. При свѣча́хъ.

Мила́ва и Любоми́ръ стоя́ли на берегу́ и смотрѣ́ли, какъ плыву́тъ льди́ны — бѣ́лыя, холо́дныя, но свобо́дныя.

«Фео́гностъ не вернётся?» — спроси́ла Мила́ва.

«Вернётся, — отвѣ́тилъ Любоми́ръ. — Таки́е, какъ о́нъ, всегда́ возвраща́ются. Подъ ины́мъ и́менемъ. Съ ино́й иде́ей. Съ ины́ми доно́сами. Но ны́нѣ мы зна́емъ, какъ съ ни́ми боро́ться».

«Какъ?»

«Пра́вдой. Зна́ніемъ. И вѣ́рою въ Еди́наго Бо́га, Кото́рый не тре́буетъ отъ на́съ нена́висти».

Мила́ва доста́ла полови́нку деревя́нной подвѣ́ски — два корабля́. Посмотрѣ́ла на неё и улыбну́лась.

«Ты научи́лъ меня́ гла́вному, Любоми́ръ. Не боя́ться. Остально́е — пото́мъ».

Они́ пошли́ въ и́збу, гдѣ жда́ли и́хъ Заба́ва, Бря́на, Ра́да и Варва́ра. Учи́ться да́льше. Чита́ть Кора́нъ, То́ру и дре́внее Ева́нгеліе. Сравни́вать, мы́слить, иска́ть и́стину.

А Фео́гностъ въ сіе́ вре́мя сидѣ́лъ въ подва́лѣ моско́вской тюрьмы́ и писа́лъ но́вое письмо́ — царю́. О то́мъ, что его́ оклевета́ли. Что о́нъ вѣ́рный слу́га. Что гото́въ сно́ва стро́ить синаго́ги и наводи́ть поря́докъ.

О́нъ не сдава́лся. Но и они́ не сдаду́тся.

КОНЕ́ЦЪ ТРЕ́ТІЕЙ ЧА́СТИ

ЧА́СТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

Защи́та прое́ктовъ. Зима́ — Весна́ 1244 го́да

Глава 25. Но́вый уче́бный го́дъ

По́слѣ отъѣ́зда Фео́гноста въ Москву́ Солове́цкое учи́лище вре́менно затвори́ли. Варва́ру не вороти́ли въ Во́роновъ На́волокъ, но разрѣши́ли жить въ Холмого́рахъ — торго́вомъ селѣ́ на Двинѣ́, гдѣ она́ могла́ откры́ть ча́стную шко́лу.

Дѣ́ти перебра́лись къ ней. Ны́нѣ и́хъ ста́ло бо́льше: къ Мила́вѣ, Любоми́ру, Заба́вѣ, Бря́нѣ и Ра́дѣ приба́вились мѣ́стные ребя́та — дѣ́ти купцо́въ, реме́сленниковъ и да́же оди́нъ попо́вскій сы́нъ.

Варва́ра объяви́ла въ пе́рвый же де́нь: «Въ концѣ́ го́да вы бу́дете защища́ть прое́кты. Вся́къ избира́етъ те́му, изуча́етъ её и представля́етъ пе́редъ всѣ́ми. Лу́чшій прое́ктъ полу́читъ при́зъ — рѣ́дкую кни́гу изъ мое́й библиоте́ки».

Дѣ́ти заволнова́лись, какъ мо́ре пе́редъ бу́рей. Никто́ изъ ни́хъ никогда́ не дѣ́лалъ прое́ктовъ. Но Варва́ра объясни́ла: «Прое́ктъ — сі́е, когда́ вы са́ми и́щете отвѣ́ты, а не зау́чиваете чужі́е. Вопро́совъ бо́льше, чѣ́мъ отвѣ́товъ. Ищи́те».

Глава 26. Вы́боръ те́мъ

Заба́ва, какъ кни́жный че́рвь, избра́ла те́му: «Какъ мѣня́лись свяще́нные те́ксты на протяже́ніи вѣ́ковъ».

Бря́на — «Какъ не попада́ть въ кабалу́» — по́мощь крестья́намъ практи́ческая.

Ра́да — «Сны и видѣ́нія въ ра́зныхъ рели́гіяхъ» — хотѣ́ла уразумѣ́ть, почему́ ви́дитъ то́, чего́ не ви́дятъ друзі́е.

Любоми́ръ — «Проро́ки въ Исла́мѣ и и́хъ о́бразы въ други́хъ Писа́ніяхъ».

Мила́ва до́лго не могла́ избра́ть. Пото́мъ сказа́ла: «Я хочу́ узна́ть, во что на са́момъ дѣ́лѣ вѣ́ровалъ И́са (ми́ръ ему́). Не то́, что говоря́тъ попы́. Не то́, что писа́лъ Фео́гностъ. А пра́вду».

Варва́ра посмотрѣ́ла на неё съ уваже́ніемъ: «Сія́ те́ма — са́мая тру́дная. Но са́мая ва́жная».

Глава 27. Та́йная ко́мната въ библиоте́кѣ

Заба́ва пе́рвая обрѣла́ нѣ́что необыча́йное. Въ холмого́рской библиоте́кѣ — ста́ромъ амба́рѣ, гдѣ храни́лись кни́ги отъ разорённаго монастыря́ — она́ обнаружи́ла та́йную ко́мнату. За одни́мъ изъ шкафо́въ бы́ла пота́йная дверь, а за не́ю — сви́тки, не тро́нутые вѣка́ми.

Въ сви́ткахъ бы́ли дре́вніе те́ксты Ева́нгелій — не тѣ́, что чита́ютъ въ це́ркви, а тѣ́, что бы́ли пи́саны до того́, какъ и́хъ отредакти́ровали на це́рковныхъ собо́рахъ.

Заба́ва сравни́ла и́хъ съ тѣ́ми Ева́нгеліями, что зна́ла съ дѣ́тства. Результа́тъ потря́съ её до основа́нія.

Она́ прибѣжа́ла къ Варва́рѣ съ кри́комъ: «Та́мъ нѣ́тъ того́, что мы чита́емъ! Ни сло́ва о то́мъ, что И́са — Бо́гъ! Ни сло́ва о Тро́ицѣ! Ни сло́ва о то́мъ, что о́нъ умира́лъ на крестѣ́! Та́мъ про́сто разска́зъ о проро́кѣ, кото́рый учи́лъ любви́ и бы́лъ вознесёнъ!»

Варва́ра взя́ла сви́тки, прочита́ла и поблѣднѣ́ла. «То́, что ты де́ржишь въ рука́хъ, Заба́ва — сі́е преступле́ніе. Не отто́го, что оно́ запрещено́. А отто́го, что его́ спря́тали. Е́сли сі́и те́ксты ста́нутъ извѣ́стны — ру́хнетъ весь и́хъ ци́ркъ. Всѣ́ они́ постро́ены на лжи́. На поддѣ́лкѣ».

Глава 28. Пе́рвое откры́тіе

Че́резъ мѣ́сяцъ Заба́ва защища́ла сво́й прое́ктъ. Въ за́лѣ сидѣ́ли Варва́ра, приглашённый воево́да (кото́рый не терпѣ́лъ Фео́гноста), мѣ́стный по́пъ (прише́дшій изъ любопы́тства) и всѣ́ дѣ́ти.

Заба́ва на́чала съ гла́внаго: «Я изслѣ́довала дре́внія Ева́нгелія. Са́мыя ста́рыя изъ тѣ́хъ, что сохрани́лись. И во́тъ что я вы́яснила».

Она́ разверну́ла большо́й ли́стъ бере́сты, гдѣ́ бы́ли пи́саны цита́ты.

«Въ си́хъ Ева́нгеліяхъ И́са (ми́ръ ему́) никогда́ не называ́етъ себя́ Бо́гомъ. О́нъ называ́етъ себя́ „сы́номъ человѣ́ческимъ“ — то́ есть человѣ́комъ. О́нъ мо́лится Бо́гу, какъ всѣ́ проро́ки. О́нъ говори́тъ: „О́тче на́шъ, и́же еси́ на небесѣ́хъ“ — то́ есть „Оте́цъ на́шъ, кото́рый на небеса́хъ“. Не говори́тъ: „Я — Оте́цъ“. Говори́тъ: „Оте́цъ“ — отдѣ́льно отъ себя́».

По́пъ попыта́лся возрази́ть, но Заба́ва переби́ла: «Да́лѣе. Нигдѣ́ въ си́хъ те́кстахъ нѣ́тъ сло́ва „христіа́нство“. И́са не исповѣ́дывалъ христіа́нство. О́нъ исповѣ́дывалъ единобо́жіе — то же́, что и Моисе́й, и Авраа́мъ, и всѣ́ проро́ки до него́. Сло́во „христіа́не“ яви́лось по́зже — такъ назва́ли ученико́въ Па́вла въ Антіо́хіи, че́резъ мно́го лѣ́тъ по́слѣ того́, какъ И́су вознесли́».

Она́ подошла́ къ гла́вному: «Христіа́нство какъ рели́гія не упомина́ется въ Ева́нгеліяхъ. Его́ основа́лъ не И́са. Его́ основа́лъ Па́велъ — человѣ́къ, кото́рый никогда́ не ви́дѣлъ И́су при жи́зни, но написа́лъ бо́льше всѣ́хъ посла́ній. И́менно о́нъ ввёлъ осно́ву для уче́нія о Тро́ицѣ, о боже́ственности И́сы, о то́мъ, что зако́нъ Моисе́я отмѣнёнъ. И́са тако́го не говори́лъ».

Въ за́лѣ пови́сла тишина́ — така́я, что му́ху бы услы́шалъ. По́пъ вста́лъ, хотѣ́лъ что́-то сказа́ть, но не смогъ. Воево́да спроси́лъ: «Ты мо́жешь сі́е доказа́ть?»

«Могу́, — сказа́ла Заба́ва и положи́ла на сто́лъ дре́вніе сви́тки. — Во́тъ ко́піи. Оригина́лы спря́таны въ надёжномъ мѣ́стѣ. Вся́къ мо́жетъ прийти́ и прочита́ть».

Глава 29. Второе открытіе

Че́резъ недѣ́лю защища́лъ прое́ктъ Любоми́ръ. О́нъ избра́лъ те́му проро́ковъ, но въ проце́ссѣ изыска́ній обрѣ́лъ нѣ́что, что потрясло́ да́же Варва́ру.

На́чалъ издале́ка: «Мы всѣ́ зна́емъ Тана́хъ — то́, что христіа́не называ́ютъ Ве́тхимъ Завѣ́томъ. Сі́е кни́ги проро́ковъ, исто́рія наро́да, Зако́ны. Но во́тъ вопро́съ: гдѣ́ въ си́хъ кни́гахъ пи́сано, что на́добно исповѣ́дывать іудаи́змъ?»

Дѣ́ти засмѣя́лись, но Любоми́ръ не улыба́лся.

«Нигдѣ́, — сказа́лъ о́нъ. — Сло́во „іудаи́змъ“ не встрѣча́ется въ Тана́хѣ. Моисе́й не исповѣ́дывалъ іудаи́змъ. О́нъ исповѣ́дывалъ единобо́жіе — вѣ́ру въ Еди́наго Бо́га, Кото́рый вы́велъ его́ наро́дъ изъ Еги́пта. Дави́дъ, Соломо́нъ, Авраа́мъ, И́са — всѣ́ они́ исповѣ́дывали еди́ное: поко́рность Еди́ному Бо́гу. По-ара́бски сі́е называ́ется „Исла́мъ“. По-древнеевре́йски — „аво́да“ (служе́ніе). Но не „іудаи́змъ“».

О́нъ разверну́лъ сви́токъ: «Во́тъ те́кстъ То́ры на древнеевре́йскомъ. Здѣ́сь сказа́но: „Слу́шай, Изра́иль: Госпо́дь, Бо́гъ на́шъ, Госпо́дь еди́нъ есть“ (Второзако́ніе 6:4). Еди́нъ. Не тро́ица. Не мно́жество. Еди́нъ. Сі́е то же са́мое, что ска́зано въ Коранѣ́: „Нѣ́тъ бо́жества, кро́мѣ Алла́ха“».

«Іудаи́змъ какъ систе́ма обря́довъ, зако́новъ и пра́вилъ, отдѣля́ющихъ „свои́хъ“ отъ „чужи́хъ“, яви́лся по́зже — по́слѣ вавило́нскаго плѣ́на. Его́ приду́мали кни́жники, кото́рые хотѣ́ли сохрани́ть наро́дъ. Но проро́ки — Иса́йя, Іеремі́я, Іезекі́иль — говори́ли ино́е: „Бо́гъ не въ хра́мѣ, Бо́гъ въ се́рдцѣ“. Они́ боролі́сь съ обрядовѣ́ріемъ. Какъ И́са борóлся съ фарисе́ями. Какъ Муха́ммадъ (да благослови́тъ его́ Алла́хъ и привѣ́тствуетъ) борóлся съ многобо́жіемъ».

Варва́ра ти́хо мо́лвила: «Любоми́ръ, ты утвержда́ешь, что всѣ́ проро́ки исповѣ́дывали одну́ рели́гію?»

«Да, — отвѣ́тилъ о́нъ. — Рели́гію единобо́жія. Поко́рность Еди́ному Творцу́. Исла́мъ. Въ Коранѣ́ сі́е пря́мо ска́зано: „Вои́стину, рели́гіей у Алла́ха явля́ется Исла́мъ“ (Су́ра 3, 19). И да́лѣе: „О́нъ назва́лъ ва́съ мусульма́нами — ра́ньше (въ Писа́ніяхъ) и здѣ́сь (въ Коранѣ́)“ (Су́ра 22, 78). То́ есть всѣ́ проро́ки отъ Ада́ма до Муха́ммада призыва́ли къ еди́ному. А пото́мъ лю́ди искажа́ли. Добавля́ли. Вычёркивали. Создава́ли свои́ „и́змы“ — іудаи́змъ, христіа́нство, ины́я».

Глава 30. Реа́кція: шокъ

По́слѣ защи́ты прое́ктовъ въ Холмого́рахъ на́чался переполо́хъ. По́пъ тре́бовалъ сже́чь Заба́ву и Любоми́ра какъ еретико́въ. Купцы́ говори́ли, что сі́е «интере́сно, но опа́сно». Воево́да молча́лъ — жда́лъ, что ска́жетъ Москва́.

Варва́ра собра́ла дѣте́й: «Вы сдѣ́лали вели́кое откры́тіе. Но вели́кія откры́тія рѣ́дко встрѣча́ютъ съ ра́достію. Лю́ди не лю́бятъ, когда́ разруша́ютъ и́хъ вѣ́ру — да́же е́сли сія́ вѣ́ра ло́жная. И́мъ удо́бно вѣ́ровать та́къ, какъ учи́ли дѣ́ды. Пра́вда — она́ какъ о́стрый но́жъ. Рѣ́жетъ бо́льно».

Мила́ва спроси́ла: «А что ны́нѣ бу́детъ?»

«Ны́нѣ бу́детъ борьба́, — сказа́ла Варва́ра. — Фео́гностъ узна́етъ о си́хъ прое́ктахъ. О́нъ вернётся. Попыта́ется уничто́жить и сви́тки, и на́съ. Но мы до́лжны сохрани́ть пра́вду. Хотя́ бы для тѣ́хъ, кто придётъ по́слѣ».

Глава 31. Нежда́нный сою́зникъ

Че́резъ недѣ́лю къ Варва́рѣ пришёлъ то́тъ са́мый по́пъ, кото́рый пыта́лся возража́ть на защи́тѣ. Былъ о́нъ блѣ́денъ и взволно́ванъ.

«Я не спа́лъ три́ но́чи, — сказа́лъ о́нъ. — Я провѣ́рилъ твои́ сви́тки. Я нашёлъ въ монасты́рской библиоте́кѣ дре́вній спи́сокъ Ева́нгелія — тако́й же, какъ у тебя́. Ты права́. На́ши кни́ги искажены́. То́, чему́ меня́ учи́ли въ семина́ріи — ло́жь».

«И что ты ны́нѣ бу́дешь дѣ́лать?» — спроси́ла Варва́ра.

«Не вѣ́даю, — отвѣ́тилъ по́пъ. — Не могу́ бо́льше служи́ть въ це́ркви, кото́рая постро́ена на подло́гѣ. Но не могу́ и уйти́ въ никуда́. Научи́ меня́ тому́, что зна́ешь ты. Исла́му. И́стинному единобо́жію».

Варва́ра позва́ла Любоми́ра. То́тъ пришёлъ съ Кора́номъ. По́па зва́ли оте́цъ Алексі́й. Сѣлъ и на́чалъ чита́ть. Че́резъ мѣ́сяцъ произнёсъ шаха́ду — свидѣ́тельство вѣ́ры въ Еди́наго Бо́га и проро́ка Муха́ммада.

Се́й былъ пе́рвый свяще́нникъ на Ру́сскомъ Сѣ́верѣ, при́нявшій Исла́мъ. Не изъ вы́годы, не изъ стра́ха — изъ и́стины.

Глава 32. Тре́тій прое́ктъ: Ра́да о проро́кахъ

Ра́да защища́ла послѣ́днею. Ея́ те́мою бы́ли «Сны и видѣ́нія», но она́ переверну́ла её нежда́нно.

«Я ви́дѣла сны, — начала́ она́. — Пото́мъ уразумѣ́ла: видѣ́нія быва́ютъ отъ Алла́ха, отъ шайта́на и отъ со́бственнаго воображе́нія. Какъ и́хъ различи́ть?»

Она́ разсказа́ла, что изучи́ла жизнь проро́ковъ: Ибрахи́ма, Му́сы, И́сы, Муха́ммада (да бу́детъ ми́ръ съ ни́ми всѣ́ми). У всѣ́хъ ни́хъ бы́ли открове́нія.

«Проро́ки учи́ли, что и́стина едина́. Её нельзя́ монополизи́ровать. Фео́гностъ говори́тъ: „То́кмо на́ша синаго́га пра́вильная“. Попы́ говоря́тъ: „То́кмо на́ша це́рковь“. А проро́ки говори́ли: „Поклоня́йтесь Еди́ному Бо́гу и твори́те до́бро“. Всё остально́е — отъ человѣ́къ».

Она́ зако́нчила слова́ми изъ Кора́на: «Вои́стину, тѣ́, кто увѣ́ровали, и тѣ́, кто исповѣ́дывали іудаи́змъ, и христіа́не, и са́біи, кто увѣ́ровалъ въ Алла́ха и въ Послѣ́дній де́нь и твори́лъ пра́ведныя дѣя́нія, полу́чатъ награ́ду отъ своего́ Госпо́да» (Су́ра 2, 62).

Глава 33. Фео́гностъ возвраща́ется

Че́резъ мѣ́сяцъ въ Холмого́ры пришла́ вѣсть: Фео́гноста опра́вдали въ Москвѣ́. Бы́ли у него́ покрови́тели среди́ боя́ръ. Не казни́ли, не сосла́ли — то́кмо оштрафова́ли и вороти́ли «на сѣ́веръ для возстановле́нія поря́дка».

О́нъ ѣ́халъ въ Холмого́ры съ вооружёнными людьми́. Цѣль его́ бы́ла ясна́: сже́чь сви́тки, арестова́ть Варва́ру, дѣте́й и отца́ Алексі́я.

Варва́ра собра́ла всѣ́хъ: «Ухо́димъ. Ны́нѣ же. На ло́дкахъ — вни́зъ по Двинѣ́, къ мо́рю, на Соловки́. Та́мъ бу́демъ въ безопа́сности».

«А сви́тки?» — спроси́ла Заба́ва.

«Сви́тки — съ на́ми. Сі́е на́ше ору́жіе. Не желѣ́зное, а у́мное».

Дѣ́ти погрузи́лись въ ло́дки. Въ послѣ́дній ми́гъ Мила́ва оберну́лась на горя́щія свѣ́чи въ избѣ́ — и́хъ уже́ поджига́ли лю́ди Фео́гноста.

«Мы вернёмся?» — спроси́ла она́.

«Вернёмся, — сказа́лъ Любоми́ръ. — Но не какъ бѣ́глецы. Какъ побѣди́тели».

Финалъ. Кора́бль въ ночи́. Пого́ня на Двинѣ́

Ло́дки шли по Двинѣ́ въ темнотѣ́. Вёсла погружа́лись въ во́ду безъ плéска — грёбли на рука́хъ, что́бы не да́ть зву́ку вы́дать бѣ́глецовъ. Во́семь человѣ́къ въ трёхъ у́тлыхъ ладья́хъ про́тивъ полу́сотни вооружённыхъ псо́въ Фео́гноста.

По́зади, на берегу́, взметну́лись фа́келы.

— Узрѣ́ли! — прошипѣ́ла Заба́ва.

— Молчи́ и греби́сь! — оборва́ла Варва́ра.

Пе́рвый десятокъ вса́дниковъ уже́ влетѣ́лъ въ во́ду по ко́нскія брю́ха. Ко́ни храпѣ́ли, лю́ди крича́ли. Надъ рѣко́й поплы́лъ тя́жкій, масля́ный свѣ́тъ смоляны́хъ голове́шекъ.

«Держи́тесь среди́нной струи́!» — кри́кнулъ Любоми́ръ, и его́ го́лосъ разорва́лъ но́чь, какъ уда́ръ хлыста́.

Ря́домъ, въ двухъ ло́ктяхъ отъ бо́рта, просвистѣ́ла стрѣла́. Уда́рила въ во́ду съ глухи́мъ «пу́хъ!». Бря́на, не поднима́я головы́, пересчи́тывала припа́сы — мѣшки́ съ сухаря́ми, туесо́къ со́ли, берестяны́е сви́тки. Па́льцы ея́ не дрожа́ли. Дрожа́ли гу́бы.

— Три́ стрѣлы́ въ лѣ́вомъ бо́рту... нѣ́тъ, четы́ре... — счита́ла она́ шёпотомъ.

— Замолчи́! — ря́вкнула Ра́да, кото́рая вдру́гъ распрями́лась и уста́вилась вперёдъ, въ са́мую те́мень. — Та́мъ коря́ги. Намѣ́тила. Лѣ́во руля́!

Любоми́ръ рвану́лъ рулево́е весло́ на себя́. Ло́дка вильну́ла, черпану́ла бо́ртомъ, но проскочи́ла межъ двухъ чёрныхъ клыко́въ, торча́щихъ изъ воды́.

По́зади, на коря́ги, напоро́лся пе́рвый ко́нный. Послы́шался хру́стъ, ко́нскій ви́згъ, матю́къ.

«Та́мъ те́чь!» — заора́лъ кто́-то съ бе́рега.

Но пого́ня не останови́лась.

Стрѣлы́ и ка́менья

Втора́я ло́дка Фео́гноста шла быстрѣ́е — на вёслахъ сидѣ́ли не мужики́, а его́ ли́чные стра́жники, бы́вшіе стрѣльцы́. У ни́хъ бы́ли лу́ки и самопа́лы.

«Береги́сь!» — кри́кнула Варва́ра, толкну́въ Заба́ву на дно́.

Пу́ля уда́рила въ планши́ръ, разщепи́ла де́рево. Смола́ бры́знула въ лицо́ Мила́вѣ. Она́ не зажму́рилась. Ви́хремъ метну́лась на ко́рму, вы́хватила отцо́вскій ножъ и одни́мъ уда́ромъ переруби́ла верёвку, на кото́рой тащи́ли запасно́е весло́.

Весло́ упа́ло въ во́ду. И въ ту́ же секу́нду ло́дка-преслѣ́дователь налетѣ́ла на него́. Бревно́ вошло́ межъ вёселъ, разверну́ло но́съ, уда́рило о ка́менный зубе́цъ у бе́рега.

— А-а-а! — заора́ли отту́да, и пле́скъ воды́ смѣша́лся съ тре́скомъ лома́ющихся до́сокъ.

Любоми́ръ, не обора́чиваясь, усмѣхну́лся.

— Ты всегда́ броса́ла въ меня́ ши́шками, — сказа́лъ о́нъ Мила́вѣ. — Ны́нче ве́сломъ ки́нула.

— Результа́тъ то́тъ же, — отвѣ́тила она́, пря́ча но́жъ. — Вра́гъ на днѣ́.

Ра́да ви́дитъ путь

Тре́тья ло́дка — са́мая бы́страя, на кото́рой шёлъ са́мъ Фео́гностъ — не отстава́ла. О́нъ стоя́лъ на носу́, сжима́я въ кулакѣ́ золоту́ю ме́нору (ту́ са́мую, изъ та́йной ко́мнаты). Свѣ́тъ отъ нея́ бы́лъ не огне́ннымъ — маги́ческимъ. И́ли тѣ́мъ, что лю́ди называ́ютъ ма́гіей.

«Догоню́! — крича́лъ о́нъ че́резъ во́ду. — Сожгу́! Всѣ́хъ! И сви́тки, и дѣте́й, и ба́бку твою́, Мила́ва!»

Ра́да подняла́ го́лову. О́чи ея́ закати́лись. Она́ заговори́ла чужи́мъ го́лосомъ:

«Повора́чивай на тре́тій прото́къ. Та́мъ тума́нъ. О́нъ не пройдётъ. А ты пройдёшь. Я ви́дѣла. То́лько бы́стро».

Любоми́ръ не колебался ни ми́га. Кри́кнулъ гребца́мъ: «На тре́тій! Всѣ́ вёсла ра́зомъ!»

Ло́дки рвану́ли впра́во, туда́, гдѣ отъ основно́го ру́сла отдѣля́лась у́зкая, заро́сшая и́вой прото́ка. Надъ не́ю стели́лся бѣ́лый, какъ молоко́, тума́нъ — тако́й густо́й, что въ двухъ шага́хъ не ви́дно бы́ло но́са со́бственной ладьи́.

Фео́гностъ зашёлся кри́комъ:

«Стоя́ть! Куда́ прёте? Та́мъ прото́ка! Не уйду́тъ!»

Но его́ ко́рмчій, испуга́вшись тума́на и коря́гъ, заме́длилъ хо́дъ.

А ло́дки бѣ́глецовъ, одна́ за друго́й, исче́зли въ бѣ́лой стѣнѣ́.

Дыша́ть — не дыша́ть

Въ тума́нѣ зву́ки причу́дливо мѣня́лись. Каза́лось, что пого́ня то бли́зко — руко́й пода́ть, то далеко́ — за́ сто вёрстъ. Гребцы́ за́мерли, прижа́въ вёсла къ борта́мъ. Ло́дки шли по инéрціи, почти́ беззву́чно.

Варва́ра зажа́ла ро́тъ Заба́вѣ руко́й — та хотѣ́ла чихну́ть.

Ра́да закры́ла глаза́ и вела́ ло́дку ше́стымъ чу́вствомъ — едва́ слы́шно поправля́я руль па́льцами.

Бря́на, не гля́дя, пересчи́тывала пульсъ: «Три́дцать се́мь... три́дцать во́семь...»

Мила́ва вы́тащила но́жъ и зажа́ла его́ въ зуба́хъ. Ру́ки свобо́дны — на слу́чай, е́сли придётся хвата́ться за бо́ртъ, па́дать на дно́, бить, рва́ть, спаса́ть.

Изъ тума́на донёсся го́лосъ Фео́гноста — хри́плый, уста́лый:

— Нѣ́тъ и́хъ здѣ́сь. Прошли́. Какъ сквозь зе́млю.

— Мо́жетъ, утону́ли? — спроси́лъ кто́-то.

— Молчи́! — ря́вкнулъ Фео́гностъ. — Они́ живы́. Я чу́ю. Но мы и́хъ доста́немъ. За́втра. Послѣза́втра. Че́резъ го́дъ. Пра́вда не то́нетъ, говори́шь, Мила́ва? А мы посмо́тримъ.

Ло́дки пого́ни разверну́лись и ме́дленно побрели́ наза́дъ, къ дере́внѣ.

А бѣ́глецы ещё до́лго стоя́ли въ тума́нѣ, не шевеля́сь. Пока́ пе́рвый лу́чъ со́лнца не проби́лъ мглу́.

Мо́ре

Когда́ тума́нъ разсѣ́ялся, они́ узрѣ́ли впереди́ мо́ре. Студёное, чёрное, съ бѣ́лыми бара́шками на волна́хъ. Свобо́дное.

Никто́ не крича́лъ отъ ра́дости. Не смѣя́лся. Не обнима́лся.

Бря́на ти́хо сказа́ла:

— Припа́совъ на се́мь дне́й. Воды́ на пя́ть. Вёсла цѣ́лы. Сви́тки сохра́нны.

Варва́ра кивну́ла:

— Идёмъ къ Соловка́мъ.

Любоми́ръ огляну́лся. Бе́рега уже́ не бы́ло ви́дно. То́лько дымо́къ надъ дере́вней — та́мъ догора́ла шко́ла.

«Мы вернёмся», — сказа́лъ о́нъ.

«Зна́ю», — отвѣ́тила Мила́ва.

Она́ сидѣ́ла на носу́, положи́въ отцо́вскій но́жъ на коле́ни. Ря́домъ лежа́ла полови́нка деревя́нной подвѣ́ски.

— Я не улыба́юсь отто́го, что мы побѣди́ли, — сказа́ла она́ сама́ себѣ́. — Мы ещё не побѣди́ли. Я улыба́юсь отто́го, что уразумѣ́ла: и́стина не то́нетъ. Её мо́жно спря́тать, искази́ть, забы́ть. Но она́ всё равно́ всплывётъ.

Она́ подняла́ глаза́ къ не́бу, гдѣ уже́ га́сли звѣ́зды, и доба́вила шёпотомъ, одни́ми губа́ми:

— Бисмилла́х. И́стина плывётъ.

Ло́дки уходи́ли въ мо́ре. По́зади остава́лись ды́мъ, кри́ки, Фео́гностъ на берегу́, его́ топанье и прокля́тія.

Впереди́ бы́лъ Солове́цкій монасты́рь. Тюрьма́, кото́рая ста́нетъ крѣ́постью. И пра́вда, кото́рая не то́нетъ.

КОНЕ́ЦЪ ЧЕТВЁРТОЙ ЧА́СТИ

ЧА́СТЬ ПЯ́ТАЯ

Солове́цкое сидѣ́ніе. Лѣ́то — О́сень 1244 го́да

Глава́ 34. О́стровъ пра́вды

Солове́цкій монасты́рь встрѣ́тилъ бѣ́глецовъ ка́менными стѣ́нами и ледяны́мъ вѣ́тромъ. Но́вый игу́менъ, оте́цъ Ирина́рхъ, оказа́лся человѣ́комъ у́мнымъ и осторо́жнымъ. Не люби́лъ о́нъ Фео́гноста, но и не довѣ́рялъ Варва́рѣ. Одна́ко, узрѣ́въ дре́вніе сви́тки и вы́слушавъ разска́зы дѣте́й, мо́лвилъ:

«Я оста́нусь въ свое́й вѣ́рѣ. Но не могу́ закры́ть о́чи на поддѣ́лку. Остава́йтесь здѣ́сь. Защищу́ ва́съ, ско́лько смогу́».

Монасты́рь ста́лъ крѣ́постью. Вокру́гъ — вода́ и ска́лы. Фео́гностъ мо́гъ подойти́ то́лько съ мо́ря, а у мона́ховъ бы́ли ло́дки и пу́шки.

Дѣ́ти размѣсти́лись въ бы́вшей ры́бной ма́стерской. Варва́ра устро́ила та́мъ но́вую шко́лу — безъ па́ртъ и до́сокъ, на бо́чкахъ и я́щикахъ изъ-подъ трески́.

Глава́ 35. Послѣ́днія сомнѣ́нія

Мила́ва сидѣ́ла на берегу́ и смотрѣ́ла на во́лны. Ря́домъ сѣлъ Любоми́ръ.

«Ты всё ещё сомнѣва́ешься?» — спроси́лъ о́нъ.

«Да, — отвѣ́тила Мила́ва. — Я вы́росла съ ико́нами. Меня́ крести́ли. Ба́бушка води́ла въ це́рковь. А ны́нѣ узнаю́, что всё сі́е — ло́жь. Что И́су сдѣ́лали Бо́гомъ тѣ́, кто его́ никогда́ не ви́дѣлъ. Что Моисе́й не бы́лъ іуде́емъ. Что проро́ки зва́ли къ еди́ному — а лю́ди раздѣли́лись. Какъ мнѣ́ при́нять сі́е?»

«А ты не принима́й сра́зу, — сказа́лъ Любоми́ръ. — Ищи́. Провѣря́й. Въ Исла́мѣ запрещено́ слѣ́по вѣ́ровать. Алла́хъ говори́тъ въ Коранѣ́: „Не слѣ́дуй тому́, о чёмъ у тебя́ нѣ́тъ зна́нія“ (Су́ра 17, 36). Ты должна́ убѣди́ться сама́».

Мила́ва доста́ла ма́ленькій Кора́нъ, что подари́лъ ей Любоми́ръ. Откры́ла на пе́рвой су́рѣ. Прочита́ла вслу́хъ: «Хвала́ Алла́ху, Го́споду мі́ровъ, Ми́лостивому, Ми́лосердному, Властели́ну Дня́ воздая́нія! Тебѣ́ еди́ному мы поклоня́емся и Тебя́ еди́ного мо́лимъ о по́мощи».

Закры́ла кни́гу и сказа́ла: «Въ сёмъ нѣ́тъ ничего́, про́тивъ чего́ мо́жно спо́рить. Еди́нъ Бо́гъ. Ми́лостивый. Ми́лосердный. Хочу́ вѣ́ровать такъ. Но бою́сь. Бою́сь, что ба́бушка не уразуме́етъ. Что дереве́нскіе назову́тъ преда́тельницею».

«Проро́ки то́же боя́лись, — сказа́лъ Любоми́ръ. — Авраа́мъ боя́лся, когда́ разбива́лъ и́доловъ. Моисе́й боя́лся, когда́ шёлъ къ фарао́ну. Муха́ммадъ (да благослови́тъ его́ Алла́хъ и привѣ́тствуетъ) боя́лся, когда́ начина́лъ проповѣ́дывать въ Ме́ккѣ. Но они́ вѣ́ровали, что Алла́хъ съ ни́ми. И Алла́хъ по́могъ».

Мила́ва промолча́ла. Но въ то́тъ ве́черъ она́ впервы́е произнесла́ шаха́ду — ти́хо, на берегу́, при лунѣ́.

«Свидѣ́тельствую, что нѣ́тъ бо́га, кро́мѣ Алла́ха. И свидѣ́тельствую, что Муха́ммадъ — посла́нникъ Алла́ха».

Любоми́ръ не сказа́лъ ни сло́ва. То́лько улыбну́лся.

Глава 36. Иные избираютъ

Заба́ва приняла́ Исла́мъ че́резъ недѣ́лю. Для нея́ сі́е бы́ло не чу́вство, а ло́гика: «Я сравни́ла те́ксты. Въ Ева́нгеліяхъ — пра́вда, но искажённая. Въ Коранѣ́ — та же пра́вда, но сохранённая. Зачѣ́мъ мнѣ́ вѣ́ровать въ искаже́ніе, е́сли есть ори́гиналъ?»

Бря́на приняла́ Исла́мъ че́резъ мѣ́сяцъ. Ея́ пу́ть бы́лъ че́резъ счё́тъ и торго́влю: «Фео́гностъ обма́нывалъ проце́нтами. Христіа́нскіе попы́ беру́тъ за моли́твы. Въ Исла́мѣ запрещено́ ростовщи́чество и нѣ́тъ посре́дниковъ ме́жду человѣ́комъ и Бо́гомъ. Сі́е че́стно. А я люблю́ че́стность».

Ра́да не приняла́ Исла́мъ. Сказа́ла: «Я вѣ́рую въ Еди́наго Бо́га. И въ проро́ковъ. Но пока́ ду́маю».

Варва́ра ува́жила ея́ вы́боръ. «Алла́хъ вѣ́даетъ лу́чше, — сказа́ла она́. — Гла́вное — не ло́жь, не ко́рысть, не нена́висть. А ты чиста́».

Глава́ 37. Испыта́ніе Варва́ры

Само́ю тя́жкою бы́ла Варва́ра.

До́лго сопротивля́лась. Сидѣ́ла ноча́ми при свѣти́льникѣ, окружённая сви́тками, какъ алхи́микъ — ко́лбами. Ея́ ке́лья въ Солове́цкомъ монастырѣ́ походи́ла на та́йную лаборато́рію: вездѣ́ бере́ста, перга́ментъ, ога́рки свѣче́й, кусо́чки у́гля для помѣ́токъ.

«Я учёная, — говори́ла она́, отма́хиваясь отъ Любоми́ра, когда́ то́тъ прино́силъ ей ѣ́ду. — Не могу́ про́сто „повѣ́ровать“. Должна́ провѣ́рить. Доказа́ть. Какъ теоре́му. Какъ за́лежь руды́. Какъ звёздный пу́ть».

«А е́сли не дока́жешь?» — спроси́ла Мила́ва, загляну́въ къ ней на тре́тей недѣ́лѣ.

Варва́ра подняла́ го́лову. Глаза́ ея́ краснѣ́ли отъ безсо́нницы, но горѣ́ли — какъ у́гли въ печи́.

«Тогда́ умру́ невѣ́рующей. Но че́стной».

Та́йная ко́мната въ монастырѣ́

Въ подва́лѣ Солове́цкаго монастыря́, куда́ не ступа́ла нога́ мона́ха уже́ сто́ лѣ́тъ, Варва́ра обнаружи́ла нѣ́что неожи́данное.

За кирпи́чной кла́дкой, кото́рую она́ велѣ́ла разобра́ть Пахо́му, оказа́лась ка́менная ко́мната. На стѣ́нахъ — письмена́ на трёхъ языка́хъ: древнеевре́йскомъ, араме́йскомъ и гре́ческомъ. Въ це́нтрѣ — ка́менный саркофа́гъ, а въ нёмъ, въ ковче́жцѣ изъ кипари́са, лежа́ли сви́тки, кото́рыхъ не ви́далъ никто́ на Руси́.

«Что сі́е?» — спроси́лъ Пахо́мъ, слу́чайно крестя́сь (хотя́ бы́лъ уже́ мусульма́ниномъ — привы́чка).

«Сі́е, — сказа́ла Варва́ра дрожа́щимъ го́лосомъ, — то́, что они́ пыта́лись уничто́жить. Са́мые дре́вніе спи́ски Ева́нгелія. И — фрагме́нты Кора́на, за́писанные при жи́зни проро́ка (да благослови́тъ его́ Алла́хъ и привѣ́тствуетъ)».

Она́ бере́жно разверну́ла оди́нъ сви́токъ. Ко́жа бы́ла сухо́й, но бу́квы чита́лись.

Сравне́ніе: Кора́нъ, То́ра, Ева́нгеліе

Двѣ́ недѣ́ли Варва́ра не выходи́ла изъ ке́льи. Она́ разложи́ла пе́редъ собо́ю три́ те́кста:

То́ру — въ дре́внемъ спи́скѣ, привезённомъ изъ Ко́рдовы.
Ева́нгеліе — то́ са́мое, донике́йское, безъ поддѣ́локъ Па́вла.
Кора́нъ — то́тъ, что привёзъ Любоми́ръ отъ булга́рскихъ купцо́въ.

Она́ сравни́вала и́хъ какъ архео́логъ, какъ слѣдопы́тъ, какъ охо́тникъ за сокро́вищами, кото́рый зна́етъ: гдѣ́-то здѣ́сь, межъ стро́къ, спря́тана и́стина.

Во́тъ что она́ нашла́.

Пе́рвое: Единобо́жіе.

Всѣ́ три́ кни́ги говори́ли одно́ и то́ же: «Бо́гъ Еди́нъ. Нѣ́тъ бо́жества, кро́мѣ Него́».

Второзако́ніе 6:4: «Слу́шай, Изра́иль: Госпо́дь, Бо́гъ на́шъ, Госпо́дь еди́нъ есть».
Ева́нгеліе отъ Ма́рка 12:29: «Иису́съ отвѣ́тилъ: пе́рвый изъ всѣ́хъ за́повѣдей: „Слу́шай, Изра́иль! Госпо́дь Бо́гъ на́шъ есть Госпо́дь еди́ный“».
Кора́нъ, Су́ра 112: «Скажи́: „О́нъ — Алла́хъ, Еди́ный“».

«Они́ не проти́ворѣчатъ, — прошепта́ла Варва́ра. — Они́ утвержда́ютъ. Про́сто лю́ди пото́мъ приба́вили: „но...“. Тро́ицу. Сы́на. Ду́ха».

Второ́е: Проро́ки.

Варва́ра вы́писала имена́ на бере́сту. Моисе́й. Дави́д. Соломо́нъ. И́са. Муха́ммадъ.

Въ То́рѣ они́ — вожди́ и законода́тели. Въ Ева́нгеліяхъ — учителя́ и чудотво́рцы. Въ Коранѣ́ — посла́нники Еди́наго Бо́га, кото́рыхъ лю́ди гна́ли, убива́ли, изгоня́ли. И ка́ждый призыва́лъ къ одному́.

«И́са никогда́ не говори́лъ: „Я — Бо́гъ“, — сказа́ла она́ вслу́хъ, водя́ па́льцемъ по дре́внему гре́ческому те́ксту. — О́нъ говори́лъ: „Я — посла́нникъ“. Какъ Му́са. Какъ Муха́ммадъ».

Тре́тье: Искаже́ніе.

Здѣ́сь Варва́ра нашла́ са́мое стра́шное. Въ То́рѣ бы́ли вста́вки, сдѣ́ланные кни́жниками по́слѣ вавило́нскаго плѣ́на. Въ Ева́нгеліяхъ — цѣ́лые абза́цы, припи́санные че́резъ три́ста лѣ́тъ по́слѣ И́сы. Въ Коранѣ́ — ни одно́й вста́вки. Ни одного́ проти́ворѣчія. Со́рокъ лѣ́тъ запи́сывали, два́дцать лѣ́тъ собира́ли, и ни одна́ бу́ква не измѣни́лась.

«Сі́е невозмо́жно для человѣ́ка, — сказа́ла Варва́ра. — Сі́е — сохра́ненное Открове́ніе».

Си́ра проро́ка (да благослови́тъ его́ Алла́хъ и привѣ́тствуетъ)

Но те́кстами не ко́нчилось. Варва́ра потре́бовала разсказа́ть ей жи́знь проро́ка Муха́ммада.

Любоми́ръ принёсъ ей кни́гу — «Си́ру», жизнеописа́ніе, перепи́санное отъ руки́ булга́рскими купца́ми. И доба́вилъ у́стно то́, чего́ въ кни́гѣ не́ бы́ло.

«О́нъ былъ сирото́й, — на́чалъ Любоми́ръ. — Не умѣ́лъ чита́ть и писа́ть. Рабо́талъ пастухо́мъ, пото́мъ купцо́мъ. Жени́лся на Хати́джѣ, кото́рая бы́ла ста́рше его́ на пятна́дцать лѣ́тъ. Она́ пе́рвая повѣ́рила ему́».

*«Да́лѣе», — сказа́ла Варва́ра, запи́сывая.

«Въ со́рокъ лѣ́тъ, въ пеще́рѣ Хира́, къ нему́ пришёлъ а́нгелъ Джибри́ль. Сказа́лъ: „Чита́й!“ О́нъ отвѣ́тилъ: „Я не умѣ́ю чита́ть“. А́нгелъ сжа́лъ его́ та́къ, что то́тъ поду́малъ — умира́етъ. И повтори́лъ три́жды. И тогда́ проро́къ прочита́лъ — не бу́квы, а слова́, кото́рыя вошли́ въ его́ се́рдце».

«Что о́нъ прочита́лъ?»

«Пе́рвыя пя́ть ая́товъ Су́ры 96: „Чита́й! Во и́мя Госпо́да твоего́, Кото́рый сотвори́лъ...“ О́нъ вы́бѣжалъ изъ пеще́ры, подня́лся на́ го́ру и закрича́лъ: „О лю́ди! Я — посла́нникъ Алла́ха!“ А ему́ бы́ло стра́шно. О́нъ боя́лся, что сошёлъ съ ума́. Хати́джа обняла́ его́ и сказа́ла: „Ты — пра́вдивый. Ты — че́стный. Ты не мо́гъ солга́ть“».

Варва́ра слу́шала, и глаза́ ея́ наполня́лись слеза́ми.

«Что бы́ло пото́мъ?»

«Пото́мъ трина́дцать лѣ́тъ въ Ме́ккѣ. Его́ броса́ли ка́мнями, обзыва́ли колдуно́мъ, по́этомъ, безу́мцемъ. Его́ дя́дя Абу́ Тали́бъ защища́лъ, но не при́нялъ Исла́мъ. А когда́ у́меръ — проро́къ пла́калъ. Не отто́го, что дя́дя не увѣ́ровалъ. А отто́го, что люби́лъ его́».

«А пото́мъ?»

«Пото́мъ переселе́ніе въ Меди́ну. Во́йны. Поте́ри. Смерть до́чери Рука́йи. Смерть сы́на Ибрахи́ма. О́нъ держа́лъ умира́ющаго ма́льчика на рука́хъ и пла́калъ. А сподви́жники сказа́ли: „О посла́нникъ Алла́ха, ты пла́чешь?“ О́нъ отвѣ́тилъ: „Сі́е — милосе́рдіе. Глаза́ пла́чутъ, се́рдце печа́лится, но мы говори́мъ то́лько то́, что уго́дно Госпо́ду“».

Варва́ра закры́ла кни́гу.

«О́нъ бы́лъ человѣ́комъ, — сказа́ла она́. — Не Бо́гомъ. Не полубо́гомъ. Человѣ́комъ, кото́раго Алла́хъ и́збралъ. И э́то — са́мое си́льное доказа́тельство. И́бо е́сли бы о́нъ вы́думалъ Кора́нъ са́мъ, о́нъ не пла́калъ бы надъ моги́лой сы́на. Не боя́лся бы въ пеще́рѣ. Не терпѣ́лъ бы ка́мней».

То́, чего́ нѣ́тъ въ други́хъ кни́гахъ

Варва́ра подняла́сь. Подошла́ къ окну́. За ни́мъ — Бѣ́лое мо́ре, льди́ны, ча́йки.

«Я нашла́ въ Коранѣ́ то́, чего́ нѣ́тъ въ други́хъ кни́гахъ, — сказа́ла она́. — Я́сность. Никаки́хъ „та́йныхъ смы́словъ“, кото́рые то́лкуютъ ты́сячу лѣ́тъ. Чита́ешь — понима́ешь. — Послѣ́довательность. Ни одно́й оши́бки. Ни одного́ противорѣ́чія. То́, что запрещено́ въ одно́й су́рѣ, не разрѣшено́ въ друго́й. — И справедли́вость. Не обѣща́ніе ра́я за де́ньги. Не проще́ніе за взя́тку. А пря́мо: „Вѣ́руй и твори́ до́бро. А е́сли не вѣ́руешь — отвѣ́тишь са́мъ. Посре́дниковъ нѣ́тъ“».

Она́ поверну́лась къ Любоми́ру.

«Въ христіа́нствѣ ну́жно спаса́ться че́резъ це́рковь. Въ іудаи́змѣ — че́резъ соблюде́ніе равви́нскихъ пра́вилъ. Въ Исла́мѣ — че́резъ прямо́е обраще́ніе къ Алла́ху. Никто́ межъ тобо́й и Бо́гомъ не стои́тъ. Ни по́пъ, ни равви́нъ, ни има́мъ. То́лько твоё се́рдце».

*«Сі́е — свобо́да», — сказа́лъ Любоми́ръ.

*«Сі́е — и́стина», — отвѣ́тила Варва́ра.

Испыта́ніе вѣ́рой

На со́роковой де́нь, глубоко́ за по́лночь, Варва́ра соверши́ла то́, чего́ не дѣ́лала никогда́.

Она́ вста́ла на коле́ни въ свое́й ка́менной ке́льѣ. Не пе́редъ ико́ной. Не пе́редъ кресто́мъ. Про́сто — лицо́мъ къ Ме́ккѣ, кото́рую опредѣ́лила по звѣ́здамъ.

Подняла́ ру́ки къ уша́мъ.

«Алла́ху Акба́ръ» — Алла́хъ Вели́къ.

Пото́мъ, поме́дливъ, произнесла́:

— «Ашха́ду ан ля́ иля́ха илля́-Лла́х, ва ашха́ду анна́ Муха́ммадан расу́лю-Лла́х».

— Свидѣ́тельствую, что нѣ́тъ бо́га, кро́мѣ Алла́ха. И свидѣ́тельствую, что Муха́ммадъ — посла́нникъ Алла́ха.

Сле́зы те́кли по ея́ щека́мъ, па́дали на ка́менный по́лъ. Она́ не вытира́ла и́хъ.

«Я всю жи́знь иска́ла и́стину, — сказа́ла она́ въ темноту́. — И обрѣла́ её та́мъ, гдѣ́ не ждала́. Въ Коранѣ́. Въ Исла́мѣ. Сі́е рели́гія всѣ́хъ проро́ковъ. И моя́ то́же».

Зна́меніе

Нау́тро она́ вы́шла изъ ке́льи. Мона́хи, увидѣ́въ её, отшатну́лись — она́ сія́ла. Не буква́льно, но та́къ, какъ сія́етъ человѣ́къ, наше́дшій то́, что иска́лъ всю жи́знь.

«Ты приняла́?» — спроси́ла Мила́ва.

«Приняла́, — отвѣ́тила Варва́ра. — Не умо́мъ. У́мъ сопротивля́лся до послѣ́дняго. Я провѣ́рила всё. Ка́ждый сти́хъ. Ка́ждую бу́кву. И поняла́: е́сли бы я иска́ла оши́бку — не нашла́ бы. Е́сли бы иска́ла противорѣ́чіе — не нашла́ бы. Е́сли бы иска́ла подло́гъ — не нашла́ бы. Потому́ что его́ нѣ́тъ».

«А что же есть?» — спроси́лъ Любоми́ръ.

«Есть Свѣ́тъ, — сказа́ла Варва́ра. — Кото́рый освѣща́етъ пу́ть. И есть Ми́лость, кото́рая покрыва́етъ всё. И есть И́стина, кото́рая не нужда́ется въ оправда́ніяхъ».

Она́ взя́ла свой ряби́новый по́сохъ, кото́рый когда́-то метну́ла въ тума́нъ, и кото́рый пото́мъ нашёлъ Пахо́мъ на берегу́. По́сохъ бы́лъ слóманъ. Но Варва́ра опира́лась на него́, какъ на си́мволъ: ста́рая жи́знь ко́нчилась, но́вая началась́.

«Пойдёмте, — сказа́ла она́ дѣтя́мъ. — Намъ ну́жно стро́ить мече́ть. Учи́ть дѣте́й. И гото́виться къ возвраще́нію Фео́гноста».

«Ты не бои́шься его́?» — спроси́ла Ра́да.

«Нѣ́тъ, — отвѣ́тила Варва́ра. — И́бо Алла́хъ съ на́ми. А тѣ́, кто съ Алла́хомъ, не боя́тся ни люде́й, ни и́хъ идеоло́гіи, ни и́хъ доно́совъ».

Она́ вы́шла на крыльцо́ монасты́рской це́ркви — бы́вшей, а ны́нѣ про́сто ка́меннаго за́ла. Вздохну́ла по́лною гру́дью солёный сѣ́верный во́здухъ.

И улыбну́лась.

Впервы́е за мно́го лѣ́тъ — свобо́дно.

Глава 38. Фео́гностъ идётъ на Со́ловки

Въ концѣ́ лѣ́та пришла́ вѣ́сть: Фео́гностъ собра́лъ отря́дъ. Съ ни́мъ бы́ли его́ «це́рковные стра́жи», нѣ́сколько подку́пленныхъ стрѣльцо́въ и наёмники изъ Ли́твы. Плы́ли они́ на Со́ловки на трёхъ больши́хъ ло́дкахъ.

Игу́менъ Ирина́рхъ затвори́лъ воро́та монастыря́. Мона́хи вста́ли на стѣ́ны съ лу́ками и ка́мнями. Варва́ра и дѣ́ти спусти́лись въ по́двалъ — та́мъ храни́лись сви́тки и кни́ги.

«Е́сли они́ возьму́тъ монасты́рь, — сказа́ла Варва́ра, — сожгу́тъ всё. На́добно вы́везти сви́тки та́йно».

Любоми́ръ вы́звался: «Я зна́ю сѣ́верный бе́регъ. Та́мъ есть бу́хта, гдѣ́ мо́жно спря́тать ло́дку. Уплыву́ но́чью, когда́ они́ бу́дутъ штурмова́ть».

«Оди́нъ?» — спроси́ла Мила́ва.

«Оди́нъ. Сви́тки ле́гче спря́тать, е́сли и́хъ ма́ло».

Мила́ва посмотрѣ́ла на него́. Пото́мъ сказа́ла: «Я съ тобо́ю. Мы вмѣ́стѣ начина́ли — вмѣ́стѣ и зако́нчимъ».

Глава 39. Штурмъ

Фео́гностъ подошёлъ къ монастырю́ на разсвѣ́тѣ. Не ста́лъ скрыва́ться — крича́лъ че́резъ во́ду:

«Отда́йте еретико́въ! Отда́йте сви́тки! Ина́че сожгу́ монасты́рь вмѣ́стѣ съ ва́ми!»

Игу́менъ Ирина́рхъ отвѣ́тилъ съ колоко́льни: «Здѣ́сь нѣ́тъ еретико́въ. Здѣ́сь лю́ди, кото́рые и́щутъ пра́вду. А ты, Фео́гностъ — лже́цъ и клятвопресту́пникъ. Убира́йся!»

Фео́гностъ да́лъ кома́нду. Ло́дки пошли́ на штурмъ.

Бо́й бы́лъ жесто́кимъ, но недолгимъ. Мона́хи сбра́сывали ка́менья. Стрѣльцы́ Фео́гноста стрѣля́ли въ отвѣ́тъ. Дво́е мона́ховъ па́ли. Одна́ ло́дка переверну́лась.

Но воро́та вы́держали. Фео́гностъ не смогъ взять монасты́рь.

А въ сіе́ вре́мя Мила́ва и Любоми́ръ плы́ли на сѣ́верномъ берегу́. Въ ма́ленькой ло́дкѣ, подъ звѣ́здами, увозя́ сви́тки — пра́вду, кото́рую Фео́гностъ хотѣ́лъ сже́чь.

Глава 40. Судъ въ Москвѣ́

Че́резъ мѣ́сяцъ по́слѣ неуда́чнаго шту́рма въ Москву́ ушло́ письмо́. Игу́менъ Ирина́рхъ, Варва́ра, оте́цъ Алекси́й (бы́вшій по́пъ, приня́вшій Исла́мъ) и нѣ́сколько влія́тельныхъ купцо́въ подписа́ли жа́лобу на Фео́гноста. Къ жа́лобѣ приложи́ли ко́піи дре́внихъ сви́тковъ — тѣ́ са́мыя Ева́нгелія безъ поддѣ́локъ.

Въ Москвѣ́ переполо́шились. Ца́рь велѣ́лъ разобра́ться. Фео́гноста арестова́ли и привезли́ въ столи́цу.

Судъ дли́лся три́ дня. Фео́гностъ крича́лъ, что его́ оклевета́ли, что сви́тки — поддѣ́лка, что Варва́ра — колду́нья, а дѣ́ти — бѣ́совское отро́дье.

Но Заба́ва подгото́вила докуме́нты. Сравни́ла по́черки, показа́ла цѣ́почку искаже́ній — отъ дре́внихъ сви́тковъ до совреме́нныхъ церко́вныхъ кни́гъ. Доказа́ла, что слова́ о боже́ственности И́сы яви́лись то́лько че́резъ три́ста лѣ́тъ по́слѣ его́ вознесе́нія.

Фео́гноста призна́ли вино́внымъ въ подло́гѣ, лжесвидѣ́тельствѣ и попы́ткѣ наси́льственнаго захва́та монастыря́. Приговори́ли къ ссы́лкѣ — на се́й ра́зъ на да́льній сѣ́веръ, въ Пустозе́рскъ, отку́да не возвраща́ются.

Когда́ его́ уводи́ли, кри́кнулъ Варва́рѣ: «Вы ещё пожале́ете! Ва́шъ Исла́мъ — не для ру́сскихъ! Бу́дутъ рѣ́зать ва́съ, же́чь, топи́ть! Ещё вспо́мните меня́!»

Варва́ра отвѣ́тила споко́йно: «Исла́мъ — для всѣ́хъ, кто и́щетъ и́стину. А ты, Фео́гностъ, иска́лъ то́лько вла́сти. Проща́й».

Глава 41. Возвраще́ніе въ Воро́новъ На́волокъ

Че́резъ мѣ́сяцъ Варва́ра, дѣ́ти и оте́цъ Алекси́й верну́лись въ дере́вню. Ба́бушка Мила́на встрѣ́тила и́хъ на поро́гѣ.

«Я зна́ю, — сказа́ла она́. — Мнѣ́ разсказа́ли. Ты приняла́ Исла́мъ, вну́чка».

«Да, ба́бушка, — отвѣ́тила Мила́ва. — Прости́, е́сли оби́дѣла».

Ба́бушка помолча́ла. Пото́мъ сказа́ла: «Я ста́рая. Не мѣня́ть мнѣ́ вѣ́ру. Но ви́жу, что ты ста́ла добре́е и смѣлѣ́е. Зна́читъ, твоя́ вѣ́ра — пра́вильная. Мо́лись своему́ Бо́гу. Я помолю́сь своему́. Аво́сь, О́нъ у на́съ Еди́нъ».

Мила́ва запла́кала. Ба́бушка обняла́ её впервы́е за мно́го лѣ́тъ.

Глава 42. Но́вая шко́ла

На мѣ́стѣ слóманной шко́лы постро́или но́вую. Гдѣ́ учи́ли чита́ть, писа́ть, счита́ть и мы́слить.

Варва́ра ста́ла ея́ главо́ю. Заба́ва — библиоте́каремъ и храни́телемъ сви́тковъ. Бря́на — учи́телемъ счё́та и торго́вли. Ра́да — ле́каремъ и совѣ́тникомъ по снамъ.

Оте́цъ Алекси́й сталъ пе́рвымъ има́момъ на Ру́сскомъ Сѣ́верѣ. Вёлъ пятни́чныя моли́твы въ избѣ́, куда́ приходи́ли тѣ́, кто при́нялъ Исла́мъ — кузне́цъ Пахо́мъ, нѣ́сколько крестья́нъ, дво́е купцо́въ изъ Холмого́ръ.

И́хъ бы́ло ма́ло. Но они́ вѣ́дали: и́стина не измѣря́ется число́мъ.

Глава 43. Письмо́ отъ Фео́гноста

Че́резъ го́дъ пришло́ письмо́ изъ Пустозе́рска. Фео́гностъ пи́салъ:

«Вы побѣди́ли. Но я верну́сь. Не я — други́е. Тѣ́, кто бу́дутъ говори́ть отъ и́мени Бо́га, а мы́слить о себѣ́. Тѣ́, кто бу́дутъ дѣли́ть люде́й на свои́хъ и чужи́хъ. Тѣ́, кто бу́дутъ же́чь кни́ги и топи́ть корабли́. Вы не мо́жете побѣди́ть всѣ́хъ. И́бо ло́жь безсме́ртна».

Варва́ра прочита́ла письмо́ и бро́сила въ пе́чь.

«Ло́жь безсме́ртна? — сказа́ла она́. — Нѣ́тъ. Безсме́ртна то́лько и́стина. И́бо она́ отъ Алла́ха. А ло́жь — отъ человѣ́ка. Человѣ́къ умира́етъ. Ло́жь — вмѣ́стѣ съ ни́мъ».

Финалъ. Два корабля́

Мила́ва и Любоми́ръ стоя́ли на берегу́. И́хъ кора́бль — «Па́мять» — бы́лъ гото́въ къ отплы́тію.

«Ты не бои́шься?» — спроси́лъ Любоми́ръ.

«Чего́?»

«Что не смо́жемъ сохрани́ть пра́вду. Что лю́ди сно́ва исказя́тъ её. Что че́резъ сто́ лѣ́тъ кто́-то ино́й яви́тся и начнётъ во́йну».

Мила́ва посмотрѣ́ла на горизо́нтъ. Пото́мъ доста́ла полови́нку деревя́нной подвѣ́ски — два корабля́. Любоми́ръ доста́лъ свою́. Сложи́ли и́хъ вмѣ́стѣ.

«Не мо́жемъ сохрани́ть пра́вду для всѣ́хъ, — сказа́ла Мила́ва. — Мо́жемъ сохрани́ть её для себя́. И переда́ть тѣ́мъ, кто хо́четъ слу́шать. Алла́хъ сказа́лъ въ Коранѣ́: „Нѣ́тъ принужде́нія въ рели́гіи“ (Су́ра 2, 256). Вся́къ избира́етъ са́мъ. Не мо́жемъ избира́ть за други́хъ. Мо́жемъ то́лько указа́ть пу́ть».

Она́ посмотрѣ́ла на Любоми́ра.

«Ты указа́лъ мнѣ́. Ны́нѣ моя́ о́чередь — ука́зывать други́мъ».

Сѣ́ли въ ло́дку и отча́лили. Не навсегда́ — въ сосѣ́днюю дере́вню, гдѣ́ жда́ли дѣ́ти, кото́рые хотѣ́ли учи́ться.

На берегу́ оста́лись Заба́ва, Бря́на, Ра́да, Варва́ра и ба́бушка Мила́на.

«Они́ верну́тся?» — спроси́ла Ра́да.

«Верну́тся, — сказа́ла Варва́ра. — Они́ всегда́ возвраща́ются. И́бо до́мъ — та́мъ, гдѣ́ пра́вда. А пра́вда ны́нѣ — здѣ́сь».

Ло́дка скры́лась за поворо́томъ. Надъ Двино́й кружи́ли ча́йки.

КОНЕ́ЦЪ ПЯ́ТОЙ ЧА́СТИ

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

Своими руками. Лето — Осень 1555 года

Глава 43. Утро после свадьбы

Мила́ва просну́лась от кри́ка пе́туха. Не своего́ — сосе́дского. Своего́ у них ещё не́ было.

Она́ лежа́ла на пола́тях в избе́ ба́бушки Мила́ны — той са́мой, где вы́росла. Ря́дом спал Любоми́р. Во сне улыба́лся. Мила́ва тихо́нько вы́бралась из-под овчи́ны, наки́нула душегре́ю и вы́шла на крыльцо́.

У́тро бы́ло тума́нным. Двина́ дыша́ла хо́лодом. Где́-то за реко́й крича́ли гу́си — печа́льно, как на проща́нье.

«С чего́ начина́ть?» — поду́мала Мила́ва.

Ве́дала она́: стро́ить и́збу на Ру́сском Се́вере — не поста́вить сруб за неде́лю. Сие́ год рабо́ты. А то и два. Лес руби́ть зимо́ю, когда́ сок не идёт. Суши́ть бревна́ до весны́. Мох собира́ть на боло́те — для прокла́дки меж венца́ми. Гли́ну меси́ть на печь.

Не боя́лась она́. Любоми́р — то́же.

Глава 44. Ме́сто под и́збу

Че́рез неде́лю по́сле сва́дьбы пошли́ выбира́ть ме́сто. Ба́бушка Мила́на сказа́ла: «Строй на приго́рке, лицо́м к реке́, что́бы со́лнце с утра́ в о́кна би́ло».

Избра́ли уча́сток на ю́жном скло́не, за дере́внею, бли́же к ле́су. Ря́дом бил родни́к — вода́ студе́ная, чи́стая. Земля́ бы́ла песча́ною — вода́ уходи́ла бы́стро. Со́сны стоя́ли сухи́е, смоли́стые — са́мое то для сру́ба.

Любоми́р воткну́л в зе́млю колы́шек и сказа́л: «Здесь бу́дет на́ша и́зба. Здесь бу́дут расти́ на́ши де́ти. Здесь мы соста́римся».

Мила́ва положи́ла ру́ку на его́ плечо́. «Здесь мы и умрём. Но не ско́ро».

Глава 45. Лес ру́бят — ще́пки летя́т

В конце́ а́вгуста пошли́ в лес. С ни́ми — пло́тник Лу́ка (ста́рый, но ещё кре́пкий) и кузне́ц Пахо́м, кото́рый то́же при́нял Исла́м и стал свои́м челове́ком.

Любоми́р уме́л вали́ть лес. Лу́ка учи́л его́ ещё ма́льчишкой. Главное — смотре́ть, куда́ де́рево упадёт. И не стоя́ть на пути́.

Пе́рвая сосна́ легла́ ро́вно, как по ни́тке. Мила́ва помо́гла обруби́ть су́чья. Пахо́м клейми́л бревна́ — что́бы не перепу́тать, где како́й ве́нец.

За ме́сяц заготовили со́рок бревён. На и́збу в два́дцать венцо́в — в са́мый раз.

Любоми́р счита́л: «Ве́нец — сие́ ряд бревён по пери́метру. Два́дцать венцо́в — зна́чит, и́зба бу́дет в два этажа́. Внизу́ — го́рница и се́ни. Вверху́ — светёлка и кладова́я».

Мила́ва смея́лась: «Ты как Бря́на — всё счита́ешь».

«А кто нам ме́бель сде́лает? — отве́тил Любоми́р. — Кто ла́вки, стол, пола́ти? Всё счита́ть на́добно. Ина́че не хва́тит».

Глава 46. Мох и гли́на

В сентябре́ Мила́ва ходи́ла на боло́то — собира́ть мох. С собо́ю взяла́ Ра́ду. Та да́вно уже́ не пуга́ла дереве́нских, а лечи́ла и сове́товала.

Мох на Се́вере кладу́т меж бревна́ми — не гниёт, не пропуска́ет ве́тер и сохраня́ет тепло́. Собира́ть его́ на́добно в суху́ю пого́ду, что́бы был упру́гим, а не мо́крым.

Ра́да помога́ла, но всё вре́мя отвлека́лась: то узри́т пти́цу с подби́тым крыло́м, то обря́щет стра́нный ко́рень, то вдруг замрёт и начнёт смотре́ть в одну́ то́чку.

Глава 47. Сруб

В октябре́ на́чали руби́ть сруб. Сие́ де́лали на земле́, а пото́м разбира́ли и собира́ли уже́ на ме́сте. Любоми́р и Лу́ка рабо́тали с рассве́та до темна́. Пахо́м подгоня́л бревна́ топоро́м — что́бы лежа́ли пло́тно, без щеле́й.

Мила́ва подноси́ла мох, меси́ла гли́ну для конопа́тки, гото́вила еду́.

Одна́жды ве́чером, когда́ уже стемне́ло, вы́шла к ним с го́ршком ка́ши и узре́ла: пе́рвый ве́нец лежи́т. Че́тыре бревна́ — квадра́том. Нача́ло.

Поста́вила го́ршок на пе́нь и запла́кала. Любоми́р подошёл, вы́тер её сле́зы шерша́вой ладо́нью.

«Чего́ ты?»

«Дом, — сказа́ла Мила́ва. — У нас бу́дет дом. Не у ба́бушки на пола́тях. Свой».

Любоми́р обня́л её. «Бу́дет. И не оди́н. Мы ещё сара́й поста́вим, и ба́ню, и коло́дец вы́роем».

*«И амба́р», — примо́лвила Мила́ва.

*«И амба́р», — согласи́лся Любоми́р.

Глава 48. Печь — се́рдце избы́

К зиме́ сруб стоя́л уже́ до о́кон. Но входи́ть внутрь бы́ло ра́но — на́добно бы́ло де́лать печь. Сие́ са́мое тру́дное и ва́жное де́ло на Се́вере. Без пе́чи и́зба — не дом. А печь кладу́т из гли́ны и ка́мня.

Пахо́м привёз на теле́ге ка́менья — валу́ны с бе́рега Двины́. Мила́ва ме́сила гли́ну нога́ми — как те́сто. Любоми́р и Лу́ка скла́дывали сте́нки.

Печь на Се́вере де́лают вели́кою — что́бы и тепло́ держа́ла, и еду́ вари́ла, и на пола́тях спать мо́жно бы́ло. С лежа́нкой. С засло́нкой. С шесто́ком для горшко́в.

Мила́ва са́ма вы́ложила у́стье — то ме́сто, куда́ кладу́т дрова́. И поста́вила пе́рвый го́ршок на шесто́к — для приме́ты.

Когда́ печь протопи́ли в пе́рвый раз, вся и́зба напо́лнилась тепло́м и за́пахом све́жей гли́ны. Любоми́р сказа́л: «Ны́не мы до́ма».

Глава 49. Окна и двери

Весно́ю сле́дующего го́да вставля́ли о́кна. На Се́вере о́кна де́лают ма́ленькими — что́бы тепло́ не уходи́ло. Но Мила́ва попроси́ла побо́льше: «Хочу́ ви́деть ре́ку из и́збы».

Лу́ка наруби́л три косяка́. Стекла́ не́ бы́ло — затяну́ли вре́менно бы́чьим пузырём. Све́та проходи́ло ма́ло, но Мила́ва бы́ла ра́да.

Дверь сколоти́ли из то́лстых досо́к, на желе́зных пе́тлях, что вы́ковал Пахо́м. Замо́к пове́сили хи́трый — с секре́том. Что́бы никто́ чужо́й не вошёл.

Любоми́р вы́резал на две́ри полуме́сяц — да́бы все ве́дали: здесь живу́т мусульма́не.

Глава 50. Двор

Че́рез год на́чали стро́ить двор. На Се́вере дом и двор под еди́ною кры́шей — что́бы зимо́ю не ходи́ть по сне́гу. К из́бе прируби́ли се́ни, пото́м кры́тый двор, пото́м хлев для скоти́ны.

Завели́ коро́ву — Зо́рьку. Ло́шадь — Ве́тра. Кур — де́сяток. Петуха́, кото́рый буди́л по утра́м.

Мила́ва сама́ дои́ла коро́ву, сама́ чи́стила хлев, сама́ заготовля́ла се́но на зи́му. Любоми́р коси́л траву́ в зали́вных луга́х — широ́кою косо́й, по-помо́рски.

Ле́том встава́ли с со́лнцем. Любоми́р чита́л у́тренний нама́з на крыльце́, лицо́м на восто́к. Мила́ва — ря́дом.

Ино́гда проходи́ли дереве́нские, крести́лись, отводи́ли о́чи. Но никто́ не обижа́л. И́бо Мила́ва и Любоми́р помога́ли все́м: кому́ кры́шу почини́ть, кому́ дров наколо́ть, кому́ дитя́ от лихора́дки вы́лечить.

Их уважа́ли. Да́же те, кто не принима́л их ве́ру.

Глава 51. Де́ти

Че́рез два го́да по́сле сва́дьбы роди́лся пе́рвый сын. Наре́кли Ибраги́мом — в честь проро́ка, что разру́шил и́долов.

Ба́бушка Мила́на принима́ла ро́ды. Сказа́ла: «Кре́пкий ма́льчик. Как оте́ц».

Че́рез год — второ́й сын. Наре́кли Исмаи́лом.

Че́рез два го́да — до́чка. Наре́кли Ами́ной — в честь ма́тери проро́ка Муха́ммада (да благослови́т его́ Алла́х и приве́тствует).

Ра́да пришла́ посмотре́ть на де́вочку и запла́кала. Обняла́ по́другу.

Глава 52. Дом че́рез де́сять лет

Че́рез де́сять лет их двор стал одни́м из лу́чших в дере́вне. Изба́ — пятисте́нка, с ре́зными нали́чниками и крыльцо́м на столба́х. Ря́дом — ба́ня по-чёрному. Амба́р на подкле́ти. Коло́дец с журавлём.

Внутри́ — ла́вки вдоль стен, стол под каллиграфи́ческой ра́мкой с ара́бской на́дписью «Бисмилла́х», печь с лежа́нкой, лю́лька для мла́дшего.

В углу́ стоя́л сунду́к с кни́гами — Кора́н, дре́вние сви́тки, за́писи Заба́вы. На стене́ — отцо́вский нож Мила́вы. На по́лке — деревя́нная подве́ска с двумя́ корабля́ми (так и не сложи́ли поло́винки — ка́ждая храни́ла свою́).

По вечера́м Любоми́р чита́л де́тям Кора́н. Мила́ва расска́зывала исто́рии о проро́ках. Ста́рший сын, Ибраги́м, уже помога́л отцу́ стро́ить ло́дки. Мла́дший, Исмаи́л, пас коро́ву. Ами́на учи́лась у ма́тери гото́вить, прясть и чита́ть — как когда́-то сама́ Мила́ва учи́лась у Варва́ры.

Одна́жды ве́чером, когда́ де́ти усну́ли, Мила́ва и Любоми́р сиде́ли на крыльце́. Смотре́ли на Двину́. Луна́ отража́лась в воде́.

«Ты сча́стлив?» — спроси́ла Мила́ва.

Любоми́р до́лго молча́л. Пото́м сказа́л: «Когда́ я был мал, моя́ мать гова́ривала: „Сча́стье — сие́, когда́ ты просыпа́ешься и зна́ешь, заче́м ты на сей земле́“. Я зна́ю. Я здесь, что́бы стро́ить. Дома́, ло́дки, отноше́ния. И что́бы по́мнить об Алла́хе. А ты?»

«Я здесь, что́бы учи́ть, — сказа́ла Мила́ва. — Дете́й, вну́ков, все́х, кто захо́чет слу́шать. Что́бы пра́вда не умерла́. Как Варва́ра. Как Лу́ка. Как Ра́да».

Помолча́ли. Пото́м Любоми́р взял её за́ ру́ку.

«Ты зна́ешь, — сказа́л он, — я люблю́ тебя́. С пе́рвого дня. Как узре́л тебя́ у про́руби — бо́сую, с ножо́м на по́ясу, с ши́шкою в руке́ — и по́нял: вот она́. Моя́ поло́винка».

Мила́ва усмехну́лась: «А я тебя́ — когда́ ты заслони́л меня́ от Фео́гноста. Не мечо́м, не щито́м — про́сто свои́м те́лом. Тогда́ я по́няла: се́й челове́к не преда́ст».

Сиде́ли на крыльце́ до полу́ночи. В избе́ горе́ла свеча́. Де́ти спа́ли. Коро́ва вздыха́ла в хлеву́. Где́-то за реко́ю ла́яла соба́ка.

Глава 53. Что оста́лось за ка́дром

Не все го́ды бы́ли лёгкими. Был год, когда́ сгоре́л амба́р — мо́лния уда́рила. Всё зерно́ пропа́ло. Пришло́сь занима́ть у Бря́ны.

Был год, когда́ Ибраги́м упа́л с ло́шади и слома́л ру́ку. Любоми́р впра́вил кость — как учи́л Лу́ка. Рука́ сросла́сь кри́во, но рабо́тать не меша́ла.

Был год, когда́ в де́ревню пришёл мор — коро́вья чума́. Умерла́ Зо́рька. Мила́ва пла́кала три дня. Пото́м купи́ли но́вую — у старове́ров с Вы́чегды.

Был год, когда́ Фео́гноста вспомина́ли — пришёл его́ учени́к, молодо́й, гла́дкий, с те́ми же оча́ми. Предлага́л «защи́ту и покрови́тельство» в обме́н на зе́млю под синаго́гу. Любоми́р вы́ставил его́ за воро́та. Тот ушёл, пригрози́в. Больше не возвраща́лся.

Всё сие́ бы́ло. Но они́ вы́держали.

КОНЕ́ЦЪ ШЕСТО́Й ЧА́СТИ

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ

Дом для Единого Бога. Весна — Осень 1557 года

Глава 54. Где молиться?

Че́рез два го́да по́сле того́, как достро́или дом, Мила́ва сказа́ла Любоми́ру:

«Мы мо́лимся до́ма. Сие́ до́бро. Но лю́дям ну́жно ме́сто, где́ они́ мо́гут собра́ться вме́сте. Ме́сто, где́ нет ла́вок, нет пе́чи, нет горшко́в с ка́шей. То́лько сте́ны, кове́р и ки́бла».

Любоми́р отло́жил топо́р. Он да́вно мы́слил об э́том.

В де́ревне Во́ронов На́волок ны́не бы́ло о́коло два́дцати мусульма́н. Бы́вший поп Алекси́й — ны́не его́ зва́ли Абдулла́х — вёл пя́тничные моли́твы в свое́й избе́. Но изба́ бы́ла тесна́. Де́тям не́где бы́ло сиде́ть. Же́нщинам приходи́лось моли́ться за перегоро́дкой из простыни́.

«Ну́жна мече́ть», — сказа́л Любоми́р.

«Ну́жна», — согласи́лась Мила́ва.

Глава 55. Архитекту́ра и́стины

Не ста́ли стро́ить как хри́стиане — кресто́м. И не как иуде́и — с ковче́гом и ме́норой. Любоми́р доста́л кни́гу с рису́нками — её дал ему́ купе́ц из Булга́ра, побыва́вший в Ме́кке и Меди́не.

«Мече́ть — сие́ дом для моли́твы, — объясня́л он. — Ничего́ ли́шнего. Ни ико́н, ни ста́туй, ни алтаря́. То́лько сте́ны, михра́б — ни́ша, ука́зывающая направле́ние на Ме́кку, и ми́нбар — кафе́дра для про́поведи».

Мила́ва спроси́ла: «А почему́ мече́ть похо́жа на Храм Соломо́на?»

Любоми́р улыбну́лся. «И́бо Храм Соломо́на был постро́ен для поклоне́ния Еди́ному Бо́гу. Иуде́и отошли́ от его́ архитекту́ры — приба́вили ковче́г, заве́су, свята́я святы́х. Христиа́не отошли́ ещё да́лее — алта́рь, иконоста́с, крест. А мече́ть сохрани́ла гла́вное: просто́рный зал, чистоту́ и направле́ние к До́му Алла́ха».

Он показа́л на рису́нок: «Вот михра́б — ни́ша в стене́. В Хра́ме Соломо́на бы́ло свята́я святы́х. Но туда́ входи́л то́лько первосвяще́нник. А в мече́ти ни́ша то́лько ука́зывает путь. В неё не вхо́дят. Она́ — знак. И́бо Алла́х не в стене́. Он над все́м».

Глава 56. Ме́сто и фунда́мент

Ме́сто избра́ли на приго́рке, меж их избо́й и ле́сом. Там была́ ро́вная площа́дка, кото́рую никто́ не испо́льзовал — земля́ счита́лась «нику́дышною» (песо́к, ка́менья, ничего́ не росло́).

Но для мече́ти сие́ бы́ло идеа́льно. Песо́к — чи́сто. Ка́менья — для фунда́мента.

Всю весну́ Мила́ва, Любоми́р, Пахо́м и Абдулла́х таска́ли валу́ны с бе́рега Двины́. Укла́дывали их в два ряда́, залива́ли гли́ною с изве́сткою. Све́рху кла́ли ла́ги — то́лстые со́сновые бревна́, пропи́танные смоло́ю.

Фунда́мент сох ме́сяц. В сие́ вре́мя же́нщины ши́ли ковры́ — из ове́чьей ше́рсти, кра́шенной охро́ю и черни́кою. Абдулла́х учи́л их, как пра́вильно: «Кове́р до́лжен быть чи́стым. На нём мы бу́дем па́дать ниц пе́ред Алла́хом. Никако́й гря́зи, никако́й нечистоты́».

Глава 57. Сте́ны без ли́шнего

Сте́ны руби́ли из ли́ственницы — она́ не гниёт и не бои́тся вла́ги. Внутри́ не ста́ли обшива́ть тёсом — оста́вили бревна́ гла́дкими, без ре́зьбы.

Мила́ва спроси́ла: «Почему́ без украше́ний?»

Любоми́р отве́тил: «Проро́к Муха́ммад (да благослови́т его́ Алла́х и приве́тствует) учи́л: „Не де́лайте моего́ до́ма ме́стом сбо́рищ и украше́ний“. Мече́ть — не дворе́ц. Сие́ дом скро́мности. Здесь все равны́. Бе́дный и бога́тый стоя́т на еди́ном полу́. Никто́ не мо́жет купи́ть ме́сто бли́же к стене́».

О́кна сде́лали высо́кими — что́бы свет па́дал све́рху, но никто́ с у́лицы не мог загляну́ть внутрь. Пол — из то́лстых досо́к, без щеле́й. На пол постели́ли цино́вки из рого́зы, а на них — ковры́.

Глава 58. Ки́бла и михра́б

Са́мою ва́жною бы́ла стена́, обращённая к Ме́кке. Любоми́р определи́л направле́ние по со́лнцу и звёздам — как учи́ла Варва́ра. Абдулла́х прове́рил по ко́мпасу, что дала́ Бря́на (тот са́мый, из Мангазе́и).

В стене́ сде́лали михра́б — ни́шу в фо́рме полуме́сяца. Не глубо́кую, про́сто углубле́ние на ладо́нь. Абдулла́х объясни́л: «Михра́б не для того́, что́бы пря́тать в нём что́-то. Он для того́, что́бы всяк знал: здесь восто́к. Гляди́ сюда́, повора́чивай се́рдце сюда́».

Спра́ва от михра́ба поста́вили ми́нбар — деревя́нную кафе́дру о трёх ступе́нях. На ней Абдулла́х бу́дет чита́ть пя́тничную про́поведь. Не высо́ко — что́бы не возвыша́ться над людьми́. Проро́к, мир ему́, сиде́л на ни́жней ступе́ни. То́лько для про́поведи поднима́лся на одну́ ступе́нь. И никогда́ не стоя́л вы́ше люде́й.

Глава 59. Чистота — половина веры

Когда́ сте́ны и пол бы́ли гото́вы, Любоми́р сказа́л: «Ны́не на́добно сде́лать ме́сто для омове́ния».

Ря́дом с мече́тью постро́или наве́с. Под наве́сом — скаме́йки. А пе́ред ни́ми — три́ ка́менных коры́та с водо́ю. Холо́дною, из родника́. И одно́ коры́то с подогре́тою — для зимы́.

Абдулла́х учи́л дете́й: «Когда́ проро́к И́са (мир ему́) и его́ мать Марья́м (да бу́дет дово́лен ею Алла́х) соверша́ли омове́ние, они́ не де́лали сие́ как язы́чники — для га́лочки. Они́ очища́ли те́ло пе́ред тем, как предста́ть пе́ред Творцо́м. В Исла́ме сие́ называ́ется „тахара́т“. Омове́ние пе́ред ка́ждой моли́твою. Иорда́н, в кото́ром крести́ли проро́ки — сие́ не ра́зовая церемо́ния. Сие́ ка́ждый день. Регуля́рно. И́бо чи́стый ле́гче по́мнит о Бо́ге».

Мила́ва примо́лвила: «В христиа́нстве и иудаи́зме омове́ние ста́ло си́мволом. А у нас — де́йствием. Мы не говори́м „очи́стись“. Мы мо́ем ру́ки, лицо́, но́ги. Ка́ждый день. Пять раз. Сие́ тяжело́. Но сие́ де́лает ве́ру живо́ю».

Глава 60. Оде́жда проро́ков

В день откры́тия мече́ти все мусульма́не де́ревни пришли́ в но́вой оде́жде. Не бога́той — просто́й и чи́стой. Мужи́ — в дли́нных руба́хах (ка́мисах) и штана́х ни́же коле́н. Же́нщины — в платка́х, закрыва́ющих грудь, и дли́нных пла́тьях без по́яса.

Мила́ва объясни́ла дереве́нским, кото́рые глазе́ли со стороны́: «Так одева́лся проро́к И́са (мир ему́). И его́ мать Марья́м. И Моисе́й. И Ибраги́м. Сие́ оде́жда скро́мности. Не на́добно зо́лота, что́бы поклоня́ться Алла́ху. Не на́добно шёлка. Дово́льно чи́стого льна́ и ше́рсти. И — что́бы те́ло бы́ло прикры́то».

Любоми́р примо́лвил: «Проро́к Муха́ммад (да благослови́т его́ Алла́х и приве́тствует) говори́л: „Не входи́те в мече́ть, е́сли от вас па́хнет чесноко́м и́ли лу́ком“. Мы не еди́м чесно́к пе́ред моли́твою. Чи́стим зу́бы. Надева́ем лу́чшую оде́жду — не для люде́й, для Алла́ха».

Глава 61. Земно́й покло́н

В пя́тницу, по́сле пе́рвой про́поведи, Абдулла́х встал на моли́тву. Мужи́ вы́строились за ним ро́вными ряда́ми. Же́нщины — за перегоро́дкой из ре́зного де́рева (что́бы ви́деть има́ма, но не меша́ть).

Он прочита́л аза́н — призы́в на моли́тву. Го́лос его звуча́л над де́ревнею, над реко́ю, над ле́сом. Дереве́нские крести́лись, отводи́ли о́чи, но слу́шали.

Пото́м Абдулла́х сказа́л: «Алла́ху Акба́р» — Алла́х Вели́к — и подня́л ру́ки к уша́м.

Мила́ва смотре́ла на Любоми́ра. Тот стоя́л ря́дом, в пе́рвом ряду́. Споко́йный, прямо́й, как сосна́.

«Субха́на Раббия́ аль-Азы́м» — хвала́ моему́ Го́споду Вели́кому — чита́л има́м, и все кла́нялись в по́ясе.

«Самиа́ллаху лима́н хами́дах» — Алла́х слы́шит того́, кто Его́ восхваля́ет — и выпрямля́лись.

«Алла́ху Акба́р» — и па́дали на лица́ свои́. Лбы́ — на кове́р. Но́сы — на кове́р. Ладо́ни — по бока́м. Коле́ни — на полу́.

Мила́ва зна́ла: так моли́лись все проро́ки. Так моли́лся Ибраги́м, когда́ разбива́л и́долов. Так моли́лся Му́са, когда́ перешёл мо́ре. Так моли́лся И́са (мир ему́) в Гефсима́нском саду́ — упа́в лицо́м на зе́млю. Так моли́лся Муха́ммад (да благослови́т его́ Алла́х и приве́тствует) в пеще́ре Хира́.

Земно́й покло́н — са́мая ни́зкая то́чка, до кото́рой мо́жет опусти́ться челове́к. И са́мая высо́кая, и́бо в се́й миг он бли́же всего́ к Творцу́.

Она положи́ла лоб на кове́р и прошепта́ла: «Субха́на Раббия́ аль-Аля́» — хвала́ моему́ Го́споду Всевы́шнему.

Слёзы те́кли по её щека́м. Не вытира́ла их. И́бо в земно́м покло́не не вытира́ют слёзы. Их оста́вляют Алла́ху.

Глава 62. По́сле нама́за

Моли́тва ко́нчилась. Лю́ди обнима́лись, жела́ли ми́ра. Де́ти бе́гали меж взрослы́ми, повторя́я «Ассала́му але́йкум».

Абдулла́х подошёл к Мила́ве.

«Ты пла́кала», — сказа́л он.

«Пла́кала, — отве́тила Мила́ва. — Я вспо́мнила Варва́ру. Её бы здесь не́ было. Не приняла́ бы Исла́м?»

«Приняла́ бы, — сказа́л Абдулла́х. — Была́ у́мною. И иска́ла и́стину. Но Алла́х забра́л её ра́ньше. Сие́ Его́ во́ля. Не зна́ем, почему́. Зна́ем то́лько, что Он Ми́лостив и Ми́лосерден».

Любоми́р подошёл и встал ря́дом.

«Ты дово́льна?» — спроси́л он.

«Дово́льна, — сказа́ла Мила́ва. — Мы постро́или дом для Еди́ного Бо́га. Не для свяще́нников. Не для царе́й. Не для де́нег. То́лько для Него́».

Посмотре́ла на мече́ть. Невели́кую, деревя́нную, с полуме́сяцем на кры́ше. Без ку́пола, без колоко́льни, без алтаря́.

«Зна́ешь, — сказа́ла она́, — сие́ похо́же на пра́вду. Пра́вда то́же проста́я. И чи́стая. И не те́рпит ли́шнего».

Пошли́ домо́й. По тропи́нке, че́рез лес. Со́лнце сади́лось за Двино́ю. В мече́ти горе́л свет — Абдулла́х оста́лся чита́ть вече́рний нама́з.

И тишина́ стоя́ла над де́ревнею. Така́я, как в день, когда́ Варва́ра впервы́е сказа́ла: «Когда́ я говорю́ „ти́хо“ — вы должны́ слы́шать, как снег па́дает за версту́».

То́лько ны́не снег не па́дал. Стоя́ло ле́то. И Мила́ва слы́шала не снег, а то́, как бью́тся сердца́ два́дцати мусульма́н в ма́ленькой деревя́нной мече́ти на краю́ земли́.

Глава 63. Что сохрани́ла мече́ть

Ве́чером, за у́жином, Мила́ва объясни́ла де́тям — Ибраги́му, Исмаи́лу и Ами́не — почему́ постро́или мече́ть и́менно так.

«Храм Соломо́на, — сказа́ла она́, — был пе́рвым до́мом для поклоне́ния Еди́ному Бо́гу на сей земле́. Пото́м иуде́и отошли́ от его́ архитекту́ры. Сде́лали храм дворцо́м, куда́ про́стым лю́дям вход был запрещён. Христиа́не отошли́ ещё да́лее. На́чали стро́ить бази́лики, ста́вить алтари́, ико́ны. А мече́ть сохрани́ла простоту́. И́бо в Исла́ме нет посре́дников. Ты и Алла́х. Никто́ меж ва́ми. Ни ико́на, ни свяще́нник, ни же́ртва».

Любоми́р примо́лвил: «Проро́к Муха́ммад (да благослови́т его́ Алла́х и приве́тствует) сказа́л: „Вся земля́ бы́ла сде́лана для меня́ ме́стом поклоне́ния и очища́ющим сре́дством“. То́ есть моли́ться мо́жно везде́. Но лу́чше — вме́сте. В чи́стом ме́сте. В до́ме Алла́ха».

Ами́на, са́мая мла́дшая, спроси́ла: «А почему́ в мече́ти нет карти́н?»

«И́бо Алла́х не похо́ж ни на что́, — отве́тила Мила́ва. — Его́ нельзя́ изобрази́ть. Тот, кто нарису́ет Бо́га, сде́лает Его́ ма́леньким. А Он — вели́к. Не зна́ем, как Он вы́глядит. Зна́ем то́лько, что Он есть».

Ибраги́м, ста́рший, спроси́л: «А почему́ мы па́даем на лицо́?»

«И́бо сие́ са́мый смире́нный покло́н, — сказа́л Любоми́р. — Когда́ ты стои́шь — ты го́рд. Когда́ кла́няешься — ты уважа́ешь. Когда́ па́даешь ниц — ты разуме́ешь, что ты ничто́ пе́ред Творцо́м. И в сём — вся свобо́да. Освобожде́ние от со́бственной го́рдости».

Де́ти замолча́ли. Ка́ждый мы́слил о своём.

Мила́ва посмотре́ла на Любоми́ра. Он улыбну́лся.

Ве́дали они́: их де́ти вы́растут мусульма́нами. Не оттого́, что их заставля́ют. А оттого́, что у́видят: сие́ чи́сто. Сие́ че́стно. Сие́ — и́стина.

Финал. Ночь в мече́ти

В ту ночь Мила́ва не спа́ла. Вы́шла из до́му, прошла́ к мече́ти. Дверь бы́ла не за́перта — мече́ть всегда́ откры́та.

Вошла́. Вста́ла на кове́р. Посмотре́ла на михра́б — ни́шу, ука́зывающую на Ме́кку. На го́лые сте́ны. На свет луны́ в о́кнах.

Никто́ не ви́дел её. Да́же Алла́х — но Он и так всё ви́дит.

Подняла́ ру́ки к уша́м. «Алла́ху Акба́р».

Прочита́ла коро́ткую су́ру. Поклони́лась. Упа́ла на лицо́.

И в сём земно́м покло́не, одна́ в пусто́й мече́ти, она́ почу́вствовала то́, что чу́вствовали проро́ки. Не виде́ние. Не го́лос. А тишину́, кото́рая говори́т гро́мче любы́х слов.

«Я с тобо́ю», — сказа́ла сия́ тишина́.

Мила́ва вста́ла. Вы́шла на крыльцо́.

Луна́ висе́ла над Двино́ю. В де́ревне спа́ли лю́ди. Кто́-то за́втра пойдёт в це́рковь — её неда́вно отремонти́ровали. Кто́-то в синаго́гу — Фео́гноста да́вно нет, но иуде́и оста́лись. Кто́-то — в мече́ть.

Пути́ ра́зные. Но Бог — Еди́н.

Верну́лась домо́й, легла́ ря́дом с Любоми́ром и закры́ла о́чи.

Сни́лось ей, что стои́т на берегу́ мо́ря, а навстре́чу идёт Варва́ра. С ряби́новым по́сохом. Улыба́ется.

«Ты постро́ила?» — спроси́ла Варва́ра.

«Постро́ила», — отве́тила Мила́ва.

«Чи́сто?»

«Чи́сто».

«И па́дают на лица́?»

«Па́дают».

Варва́ра кивну́ла. «Зна́чит, я не зря вас учи́ла».

И исче́зла.

Мила́ва просну́лась. За окно́м света́ло.

Вста́ла на у́тренний нама́з.

КОНЕ́ЦЪ СЕДЬМО́Й ЧА́СТИ

ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ

Смерть Феогноста. Зима 1560 года

Глава 64. Пустозерск

Пустозе́рск стоя́л на краю́ земли́. Да́лее то́лько ту́ндра, а за ту́ндрою — Ледови́тое мо́ре. Ле́том здесь жра́ли комары́. Зимо́ю ве́тер сбива́л с ног.

Фео́гноста сосла́ли сюда́ семь лет наза́д. Жил оди́н в ма́ленькой изб́е, без слуг, без уче́ников, без доно́счиков. Два́жды в год привози́ли хлеб и кру́пу. Ино́гда — пи́сьма от бы́вших сторо́нников. Но с ка́ждым го́дом пи́сем станови́лось всё ме́ньше.

Он постаре́л. Борода́ его́ ста́ла седо́ю, о́чи — му́тными. Но ум остава́лся о́стрым. Сли́шком о́стрым, что́бы не мы́слить.

А мы́слить бы́ло о чём.

Глава 65. Три ви́да зако́нников

Одна́жды в Пустозе́рск пришёл стра́нник. Ста́рый, в рва́ном тулу́пе, с по́сохом. Назва́лся Григо́рием. Сказа́л, что идёт из Со́ловков, был уче́ником отца́ Ирина́рха.

Фео́гност не жда́л гост́й. Но пусти́л — ску́ка бы́ла ху́же го́лода.

Григо́рий оказа́лся не про́стым мо́нахом. Чита́л То́ру, Ева́нгелие и Кора́н. И задава́л стра́нные вопро́сы.

— Скажи́, Фео́гност, — спроси́л он за у́жином, — почему́ ты соблюда́л зако́н? Ра́ди чего́?

— Ра́ди поря́дка, — отве́тил Фео́гност. — Зако́н — сие́ стена́. Е́сли стены́ нет, мир ру́шится.

— А любо́вь? — спроси́л Григо́рий.

— Любо́вь — для сла́бых.

Григо́рий покача́л голово́ю.

— Есть три́ ви́да люде́й, — сказа́л он. — Пе́рвые соблюда́ют зако́н и́скренно. И́бо лю́бят Бо́га и боя́тся Его́. Для них зако́н — не ярмо́, а доро́га. Она ведёт к Творцу́.

— Вторы́е, — продолжа́л он, — соблюда́ют зако́н механи́чески. По привы́чке. По стра́ху наказа́ния. Не лю́бят зако́н, но и не наруша́ют. Их мно́го. Они́ — стена́, о кото́рую разбива́ются безу́мцы.

— А тре́тьи, — Григо́рий посмотре́л Фео́гносту в о́чи, — те, кто говори́т: «Я люблю́, посему́ мне зако́н не ну́жен». Они́ отверга́ют зако́н, прикрыва́ясь и́скренностью. Но без зако́на любо́вь станови́тся потака́нием себе́. Си́и лю́ди — беззако́нники. Они́ ху́же пе́рвых двух. И́бо пе́рвые хотя́ бы че́стны. А си́и — обма́нывают себя́ и други́х.

Фео́гност до́лго молча́л. Пото́м спроси́л:

— А к како́му ви́ду относи́лся я?

— Ты мы́слил, что ко второ́му, — сказа́л Григо́рий. — Соблюда́л зако́н механи́чески, ра́ди вла́сти. Но на са́мом де́ле был беззако́нником. И́бо тво́й зако́н был то́лько для други́х. Себя́ ты из него́ исключа́л. Ты брал проце́нты, но сам не отдава́л. Тре́бовал чи́стоты, но сам был гря́зен. Сажа́л други́х в тюрьму́, а сам остава́лся на свобо́де. Си́е и есть беззако́ние, прикры́тое зако́ном.

Фео́гност хоте́л возрази́ть, но не смог.

Глава 66. Тюрьма́ внутри́

По́сле ухо́да Григо́рия Фео́гност не спал три́ но́чи. Перебира́л свою́ жизнь. Год за го́дом.

Вспо́мнил, как в мо́лодости изуча́л То́ру. Иска́л в ней и́стину. Но нашёл то́лько власть. Как ло́вко мо́жно переверну́ть слова́: «О́ко за о́ко» — си́е про наказа́ние, но не про проще́ние. «И́збранный наро́д» — си́е про привиле́гии, но не про отве́тственность.

Вспо́мнил, как стро́ил синаго́гу. Говори́л, что си́е — дом Бо́га. Но на са́мом де́ле си́е был дом его́ вла́сти.

Вспо́мнил, как гнал Варва́ру, как доноси́л на неё, как топи́л её шко́лу. Говори́л, что защища́ет ве́ру. Но каку́ю ве́ру? Ту, кото́рая дава́ла ему́ де́ньги и влия́ние.

Вспо́мнил, как закабали́л крестья́н проце́нтами. Говори́л, что си́е «зако́нный торг». Но зако́н Моисе́я запреща́л брать проце́нты с бра́та своего́. А для Фео́гноста бра́тьями бы́ли то́лько те, кто плати́л.

И вдруг он по́нял.

Он никогда́ не соблюда́л зако́н. Он испо́льзовал зако́н. Как инструме́нт. Как дуби́ну. Как кнут.

А когда́ он попыта́лся соблюсти́ зако́н для себя́ — не получи́лось. И́бо для себя́ он зако́нов не писа́л.

Глава 67. Разгово́р с сами́м собо́ю

На четвё́ртую ночь Фео́гност зажёг свечу́, сел на ла́вку и нача́л говори́ть вслух. В пусто́й изб́е. Оди́н.

«Я мы́слил, что я — второ́й тип. Зако́нник по привы́чке. По стра́ху. Но я ошибался. Я был тре́тьим. Беззако́нником. И́бо я исключа́л себя́ из Зако́на. Я не проща́л, но тре́бовал проще́ния для себя́. Я не дава́л в долг без проце́нтов, но сам брал в долг у все́х. Я тре́бовал чи́стоты, но сам был гря́зен внутри́».

Замолча́л. Свеча́ горе́ла ро́вно.

«А пе́рвый тип? — спроси́л он себя́. — Те́, кто соблюда́ет зако́н и́скренно, из любви́ к Бо́гу. Таки́х я не встреча́л. И́ли не хоте́л замеча́ть».

Вспо́мнил Варва́ру. Она́ не соблюда́ла це́рковные зако́ны. Но корми́ла голо́дных и учи́ла дете́й. Не тре́бовала себе́ привиле́гий. Жила́ в ссы́лке и улыба́лась.

Вспо́мнил Любоми́ра. Тот моли́лся пять раз на день, повора́чиваясь к Ме́кке. Но никогда́ не заставля́л други́х. Не писа́л доно́сов. Не тре́бовал штра́фов. Про́сто ве́ровал и жил по ве́ре.

Вспо́мнил Мила́ву. Она́ не зна́ла зако́нов — ни иуде́йских, ни христиа́нских. Но зна́ла, что есть справедли́вость. И заслоня́ла сла́бых.

Они́ бы́ли пе́рвыми? Но они́ не соблюда́ли его́ зако́ны. Они́ соблюда́ли други́е — те, что пи́саны не в сви́тках, а в сердца́х.

Фео́гност по́нял: он всю жизнь гоня́лся за те́нью. Он мы́слил, что зако́н — си́е бу́ква. А зако́н — си́е дух. А дух нельзя́ посади́ть в тюрьму́ и нельзя́ обложи́ть нало́гом.

Глава 68. После́днее письмо́

Че́рез ме́сяц Фео́гност написа́л письмо́. В Пустозе́рске не́ бы́ло бума́ги, писа́л на бересте́, обу́гленной па́лкою.

Письмо́ бы́ло адресо́вано... он сам не знал кому́. Мо́жет быть, Варва́ре. Но Варва́ра умерла́. Мо́жет быть, Мила́ве. Но Мила́ва жила́ далеко́.

Он писа́л так:

«Я по́нял ра́зницу. Есть три́ ви́да люде́й.

Пе́рвый — соблюда́ет Зако́н, и́бо лю́бит Законода́теля. Для него́ за́поведи — не цепь, а кры́лья. Он лети́т к Бо́гу.

Второ́й — соблюда́ет Зако́н, и́бо бои́тся наказа́ния. Не лети́т, но и не па́дает. Идёт. Тяжело́, но идёт.

Тре́тий — говори́т: „Я люблю́, посему́ мне Зако́н не ну́жен“. Он отверга́ет Зако́н и станов́ится беззако́нником. Его́ любо́вь — ложь. И́бо настоя́щая любо́вь не отменя́ет справедли́вость, а дополня́ет её.

Я был тре́тьим. Я мы́слил, что я — вторы́м. Но я ошибался. Я ненави́дел зако́н, и́бо он меша́л мне гра́бить. Я прикрыва́лся любо́вью к Бо́гу, но на са́мом де́ле люби́л то́лько себя́.

Прости́те меня́. Е́сли смо́жете. Е́сли нет — не проща́йте. Я заслужи́л свою́ смерть».

Не отпра́вил письмо́. Положи́л под поду́шку. И лёг спать.

Глава 69. Смерть

Но́чью его́ разбуди́л треск. Печь, ста́рая, гли́няная, да́ла тре́щину. Из ще́ли вали́л дым. Фео́гност хоте́л встать, но но́ги не слу́шались.

Лежа́л на ла́вке, смотре́л в потоло́к и разуме́л: коне́ц.

Дым заполня́л и́збу. Фео́гност не звал на по́мощь — в Пустозе́рске не́кому бы́ло звать. Про́сто лежа́л и мы́слил.

Вспо́мнил Ра́ду. Её проро́чество: «Ты умрёшь от со́бственной жа́дности. Твоя́ синаго́га ру́хнет на тебя́».

Не синаго́га ру́хнула — печь. Но сие́ бы́ло то же са́мое. Жа́дность. Пожале́л дров на ремо́нт. Эконо́мил. И сгоре́л.

В после́дний миг ему́ показа́лось, что в и́збе кто́-то есть. Тень у две́ри.

— Варва́ра? — прошепта́л он.

Тень молча́ла.

— Я по́нял, — сказа́л он. — Ты бы́ла права́. Зако́н без любви́ — мёртв. Любо́вь без зако́на — слепа́. То́лько вме́сте они́ веду́т к Бо́гу.

Тень исче́зла.

Фео́гност закры́л о́чи.

Глава 70. Что нашли́ наутро

У́тром сосе́д зашёл прове́дать — дым вали́л из щеле́й. Фео́гност лежа́л на ла́вке. Мёртвый. Ря́дом — бере́ста с пи́сьмом.

Сосе́д не уме́л чита́ть. О́тдал пи́сьмо старосте́. Староста́ прочита́л, перекрести́лся и сказа́л:

— Покая́лся. По́здно, но покая́лся.

Письмо́ отпра́вили в Холмого́ры. Мила́ва получи́ла его́ че́рез три́ ме́сяца.

Прочита́ла, помолча́ла и сказа́ла Любоми́ру:

— Он по́нял. Пе́ред сме́ртью. По́нял ра́зницу.

— Каку́ю? — спроси́л Любоми́р.

Мила́ва прочита́ла вслу́х:

— «Три́ ви́да люде́й. Пе́рвый лю́бит Законода́теля. Второ́й бои́тся наказа́ния. Тре́тий — беззако́нник, прикрыва́ющийся любо́вью».

Любоми́р помолча́л.

— А ты к како́му относи́шь себя́? — спроси́л он.

Мила́ва до́лго мы́слила.

— Хочу́ быть пе́рвым, — сказа́ла она. — Но ча́сто быва́ю вторы́м. Тре́тьим — никогда́. Наде́юсь.

— Наде́йся, — сказа́л Любоми́р. — Алла́х Ми́лостив и Ми́лосерден. Он принима́ет покая́ние да́же от тех, кто был тре́тьим.

Сожгли́ пи́сьмо в пе́чи. Не из зло́сти — из уваже́ния. Фео́гност был враго́м. Но у́мер, поня́в свою́ оши́бку. Сие́ сто́ило проще́ния.

Финал. Три́ ти́па — наставле́ние де́тям

Ве́чером Мила́ва собра́ла дете́й и вну́ков. Ибраги́м, Исмаи́л, Ами́на и их де́ти сиде́ли у пе́чи.

— Сего́дня я расскажу́ вам о трёх ви́дах люде́й, — сказа́ла Мила́ва. — Слу́шайте и запомина́йте.

Повтори́ла слова́ Фео́гноста — но свои́ми слова́ми.

— Пе́рвый — соблюда́ет Зако́н, и́бо лю́бит Алла́ха. Для него́ моли́тва — ра́дость, пост — очище́ние, омове́ние — обновле́ние. Не ждёт награ́ды. Уже́ получи́л её — бли́зость к Творцу́.

— Второ́й — соблюда́ет Зако́н из стра́ха. Мо́лится, и́бо бои́тся а́да. По́стится, что́бы не наказа́ли. Де́лает пра́вильно, но се́рдце его́ спит. Сие́ лу́чше, чем не де́лать во́все. Но сие́ не вы́сшая сте́пень.

— Тре́тий — говори́т: «Я люблю́ Алла́ха, посему́ мне не ну́жны моли́твы, пост и омове́ние». Се́й — беззако́нник. Обма́нывает себя́. И́бо любо́вь без дел — мертва́. Проро́к Муха́ммад (да благослови́т его́ Алла́х и приве́тствует) сказа́л: «Моли́тва — столп рели́гии». Е́сли убра́ть столп — ру́хнет дом. Как бы ты ни люби́л Алла́ха, е́сли ты не мо́лишься — ты не мусульма́нин.

Ибраги́м спроси́л:

— А как стать пе́рвым, а не вторы́м?

— И́скренность, — сказа́ла Мила́ва. — Ищи́ Алла́ха в ка́ждом покло́не. Не торопи́сь. Мы́сли о том, что ты говори́шь. И по́мни: Он ви́дит тебя́. Не то́лько когда́ ты на ковре́. Но и когда́ ты ешь, и когда́ рабо́таешь, и когда́ спишь. Е́сли ты живёшь с си́м зна́нием — ты пе́рвый.

Ами́на, са́мая мла́дшая, спроси́ла:

— А Фео́гност стал пе́рвым пе́ред сме́ртью?

— Не нам суди́ть, — сказа́л Любоми́р. — Алла́х ве́дает. Мо́жет быть, его́ покая́ние бы́ло и́скренним. Мо́жет быть, нет. Не зна́ем. Но зна́ем, что Алла́х принима́ет покая́ние тех, кто ка́ется и́скренно, до того́, как узри́т а́нгела сме́рти.

Помолча́л и примо́лвил:

— Посему́ не жди́те, как Фео́гност. Ка́йтесь сего́дня. Сейча́с. И́бо за́втра мо́жет быть по́здно.

Де́ти замолча́ли. Ка́ждый мы́слил о своём.

Мила́ва посмотре́ла на Любоми́ра. Он кивну́л.

Вме́сте вста́ли на вече́рний нама́з.

КОНЕ́ЦЪ ВОСЬМО́Й ЧА́СТИ

ЭПИЛОГЪ

Че́рез два́дцать лет

Мила́ва и Любоми́р соста́рились. У них вы́росло пя́теро дете́й. Ста́рший сын стро́ил корабли́, как оте́ц. Мла́дшая дочь учи́ла дете́й, как мать.

Варва́ра у́мерла споко́йно, во сне. Похорони́ли её по мусульма́нскому обы́чаю — лицо́м к Ме́кке.

Заба́ва ста́ла изве́стною учёною. Её труды́ о дре́вних сви́тках чита́ли в Москве́ и за грани́цею.

Бря́на откры́ла торго́вый дом.

Ра́да ушла́ в лес и бо́льше не верну́лась. Гова́ривали, что жила́ сре́ди ве́си и лечи́ла их трава́ми.

Фео́гност у́мер в Пустозе́рске. Оди́н. Без уче́ников. Без синаго́ги. Без вла́сти.

В Воро́новом На́волоке стоя́ла небольша́я деревя́нная мече́ть. Ря́дом — шко́ла. А на берегу́ — ста́рый коч «Лу́ка», кото́рый не пла́вал уже́ мно́го лет, но стоя́л как па́мять.

Ка́ждую пя́тницу в мече́ть приходи́ли лю́ди. Не мно́го. Но они́ зна́ли, заче́м прихо́дят.

И́бо и́стина — не в камне и не в де́реве. И́стина — в се́рдце, кото́рое по́мнит Еди́наго Бо́га.

Мила́ва зна́ла, что ско́ро и её не ста́нет. Но Кора́н оста́нется. И пра́вда оста́нется. И вну́ки бу́дут сиде́ть у пе́чи и слу́шать исто́рию о том, как дво́е дете́й на краю́ земли́ обрели́ и́стину и постро́или дом — не то́лько из бревён, но и из ве́ры.

В после́дний ве́чер, пе́ред тем как уйти́, Мила́ва собра́ла всех вну́ков. Сказа́ла им:

«По́мните: есть три́ ви́да люде́й. Пе́рвый соблюда́ет Зако́н, и́бо лю́бит Алла́ха. Второ́й — из стра́ха. Тре́тий — беззако́нник, прикрыва́ющийся любо́вью. Бу́дьте пе́рвыми. Не жди́те, как Фео́гност. Ка́йтесь сего́дня. Моли́тесь сего́дня. Люби́те сего́дня. И́бо за́втра мо́жет быть по́здно».

Она́ взяла́ полови́нку деревя́нной подве́ски — два корабля́. Любоми́р, сидя́щий ря́дом, доста́л свою́.

Они́ сложи́ли их вме́сте. Впервы́е за мно́го лет.

«Ны́не мо́жно, — сказа́ла Мила́ва. — Мы приплы́ли».

Любоми́р обня́л её. И они́ вме́сте посмотре́ли на Двину́, кото́рая всё текла́ и текла́ — ми́мо их избы́, ми́мо мече́ти, ми́мо шко́лы, ми́мо ста́рого коча́ «Лу́ка», к мо́рю, к горизо́нту, к ве́чности.

КОНЕ́ЦЪ ВСЕГО́ ПОВѢСТВОВА́НІЯ